Рухнул Союз. Впрочем, я соврал: постараюсь обойтись без штампов. Союз не рухнул. Скорее он протух и мягко развалился без грохота и пыли. Мир был изумлен. Красный дракон лежал поперек евразийского материка, обессилено раскинув крылья, и лишь слегка дергал хвостом, когда его осторожно и с опаской пихали в голову палками ротозеи.
«Сдох или не сдох? Рефлексы? – гадал мир. – Можно погладить? А что он любит?»
«Сдох! – успокоил пьяный Ельцин, забравшись на трибуну Конгресса США. – Похороним, не беспокойтесь, смердеть не будет».
«Ни фига! – ответил народ, сбросив шкуру дракона и неумело перекрестившись. – Живы! Только отощали маленько».
Я так долго изливал горечь и осуждал тяжкие те времена, чтоб никто не обвинил меня в благодушии или черствости.
Перестройка и в самом деле принесла много бед большинству населения страны, но я, честно признаться, принадлежу к меньшинству. Да! Да! Лично я получил после Революции все то, чего хотел, о чем мечтал в самые тягостные черные минуты застоя. И при этом никого не убивал, не грабил и не предавал. И даже умудрился прожить самые опасные годы среди порядочных людей. Как это могло быть?
В конце 90-го года Славик пригласил меня в газету «Аничков Мост». От того, что рассказал друг, у меня сперло дыхание. Газета была независимой! Ну, то есть был наверху какой-то там Совет каких-то народных депутатов, который становился вроде как учредителем, но – никаких райкомов, обкомов и прочих карательно-нежелательных органов. Газета общественно-политическая, демократическая, с чистой биографией и незапятнанной репутацией. В это невозможно было поверить, но я уверовал сразу и бесповоротно. Со складом было покончено. Я последний раз накормил Жульку, собрал свой нехитрый скарб и, окрыленный надеждами, выпорхнул за заводские ворота. В новую жизнь!
За два года затворничества во мне накопилось столько энергии и энтузиазма, что разве что только искры не сыпались из ноздрей. Я жаждал подвигов и славы! За демократию я готов был лезть на баррикады!
Забегая вперед, скажу: мне довелось быть главным редактором четырех известных петербургских газет: «Комсомольской правды в Петербурге», «Петербург-Экспресс», «Вечернего Петербурга», «Невского времени» (про мелкие проекты пока умолчу), но ни в одну из них я даже наполовину не вложился так, как в свою первую любовь – «Аничков Мост».
Татарникова Вера, главный редактор, собрала разношерстную банду. Мы были похожи на наемников, которых набрали наскоро по объявлению, особо не придираясь к таким мелочам, как здоровье, возраст и даже квалификация. Главное – огонь в глазах и ненависть к режиму. Депутаты выделили нам шикарное помещение на Невском проспекте по соседству с известной газетой «Час Пик». Это уже укрепляло наш статус.
На старте нас было пятеро журналистов, не считая редактора и технарей. Все вылезли из многотиражек, где накопили революционное вольнодумство и серьезные амбиции. Все жаждали реванша за бесцельно прожитые годы и сатисфакции за перенесенные оскорбления от власти и более успешных коллег.
Я стал – благодарю тебя, Боже! – криминальным журналистом.
Газета, как я уже упоминал, заявляла себя демократической. Я вырос в убеждении, что все демократы свято верят в слова Вальтера: «Я не согласен с вами, но готов отдать жизнь за то, что бы вы имели право высказать свои мысли». За точность не ручаюсь, но смысл понятен. Сколько раз цитировали эти слова в 80-е годы все кому не лень! Теперь выясняется, что Вольтер вроде бы даже их и не говорил. Возможно, вовремя понял, что ничего кроме смеха они не вызовут у честного человека. Во всяком случае, в России 90-х эта фраза звучала бы иначе. Вот так примерно: «Я не согласен с вами, и проломлю вам голову поленом, если вы не перестанете крякать свой вонючий бред». Одним словом: «Всем молчать, сейчас Чапай говорить будет!» До конца я так и не понял, почему люди, выросшие в тоталитарном концлагере, с таким воодушевлением готовы были построить новый концлагерь, напичканный их собственными идеями. Ведь они только кажутся свежими на первый взгляд, но протухают очень быстро и вызывают рвоту, если их кушать каждый день.
Либеральнейший «Аничков Мост» не был исключением. Мы исповедовали единственно правильные идеи. Другие были преступны, их исповедовали красно-коричневые недобитки или глупцы. Беда была еще в том, что и собственные «правильные» мысли мы доносили до читателей неумело, полагая, что революционное вдохновение заменит профессионализм. Все ошибки, которые можно было совершить, мы добросовестно совершили.