Начнем с того, что наша «районка» центральной темой первого номера выбрала Литву. Аншлаг на первой полосе кричал: «Литва, мы с тобой!» Это когда омоновцы штурмовали телебашню в Вильнюсе. Передовицу с рыдающим пафосом писала сама главный редактор. Смысл – руки прочь от братьев-литовцев! Вся интеллигенция тогда очень любила прибалтов. Верили почему-то, что если любить сильно, то и прибалты, разнюнившись, полюбят их. И тогда наступит долгожданная Европа. Парламент, кофе глясе, нудистские пляжи, а с рынка обыватель несет под мышкой не Гоголя, а копию «Квадрата» Малевича.
Газета вышла заявленным тиражом в 30 тысяч экземпляров. Из них продано было к исходу недели 200 экземпляров. Если учесть, что первый номер нового издания покупают чаще всего из любопытства, солидарность с Литвой продемонстрировали единицы. Вообще я заметил, что наш бедный измученный народ всегда был гораздо умнее и дальновиднее журналистов, особенно первой демократической волны. Каким-то верным чутьем люди понимали, что обниматься с прибалтами еще, ох, как рано, что у них свои шкурные интересы и до нас им нет никакого дела. Стыдно лезть с распростертыми объятиями к соседу, который захлопнул перед вашим носом дверь, бормоча ругательства. Стыдно каяться за то, чего не совершал, да еще от имени тех, кто с этим категорически не согласен. Но, как говаривал в свое время Честертон про одного джентльмена: «Как всякий либерал, он был несколько глуповат».
В глупом положении оказалась газета. Мы сочиняли ее по старым лекалам, полагая, что если заменить один идеологический маразм другим, «прогрессивным», то потребительская стоимость издания возрастет до небес. Роль райкома прекрасно исполнял некий невидимый, но столь же беспощадный орган контроля, который, как и положено, находился где-то наверху, гораздо выше Совета депутатов, и даже выше ленинградского обкома. Этот орган транслировал Татарниковой четкие установки и она их беспрекословно исполняла…
В этой атмосфере я чувствовал себя сносно в своем криминальном закутке. На долгие месяцы я сделался скитальцем по тюрьмам, изоляторам, колониям, судам, прокуратуре, отделениям милиции и кабинетам Литейного, 4, где находился тогда ГУВД Леноблгориполкома. Этот темный мир, словно тень сопровождающий мир светлый во все времена, сразу увлек меня. Здесь все было всерьез. Серьезно грешили, серьезно наказывали. За «базар» тут принято было отвечать, а по долгам платить. Коварство в этом мире ценилось дороже ума, а беспощадность дороже доблести. Тут происходили трагедии, которые поразили бы воображение самого Шекспира. Тут жили чудовища, которые вылезали из самого ада. Тут делали свою работу герои, с которыми я запросто пил водку.
Этот мир был чужд политическим веяньям. Он был закрыт, и горе было праздному обывателю, если он отваживался спуститься в его катакомбы без надежной охраны.
Тут я и нашел свое журналистское местечко на долгие годы под крышей управления, а потом отдела, а потом и опять управления (время перемен!) уголовного розыска города Ленинграда, а потом Петербурга.
Писать о преступниках легче, чем о хороших людях. В преступнике все резко, все нарисовано жирными мазками. Поступки его незаурядны, мораль требует срочного опровержения. Преступник всегда бросает всем нам вызов. Он мобилизует наш инстинкт самосохранения, заставляет сплотиться даже равнодушных. Там, где политический обозреватель ломает себе голову, как пройти между очередной Сциллой и Харибдой совести и кривды, криминальный журналист рубит с плеча и отверзает свой пламенный гнев без страха и сомнений.
Преступник – это итог невидимого греха, его живое воплощение. Он сделал то, о чем другой только мечтает. Или опасается и трусит. Это зло, которое получило статус наказуемого и подсудного. Можно выносить приговор. Можно хорошенько поразмышлять и поморализаторствовать. Мораль читать я умел. Сказалась старая советская привычка заканчивать материал незыблемым выводом: «Ведь в этом и заключается наша правда!»
Я, как истинный сын улицы Народной, полюбил криминальную журналистику и остался ей благодарен по сей день за то, что она избавила меня от необходимости постоянно врать за пустяшные гонорары, когда сей мир посетили дни роковые.
Глава 49. Бедный патриотизм
Отрезвление пришло, когда мы разгрузили грузовик с первым тиражом в пункте приема макулатуры. Взамен каждый получил талон на книжку Дюма.