С каждой пачки, перепоясанной крест на крест веревкой, надрывался заголовок: «Литва, мы с тобой!» «С тобой, с тобой! – ожесточенно думал я, забрасывая в окошко очередную порцию ненужной бумаги. – Только вряд ли ты этому рада».
Второй номер запомнился тем, что в нем обнаружилась страшная ошибка. Переврали букву в фамилии какого-то политического деятеля, и опять на первой полосе. Вера была в истерике. Родилась дикая идея – замазать вручную букву фломастерами. Привезли в редакцию на третий этаж тираж. Приступили. Получалось по пять тысяч газет на рыло. Через час стало понятно, что затея убийственная. Татарников обессилено отложила фломастер.
– Черт с ним. Скажем, что опечатка. Не виноваты. Но скандал будет жуткий.
Скандала не получилось. То ли потому, что газету по-прежнему никто не покупал, то ли потому, что ей никто не придавал значение. Деятель, правда, прочитал о себе нужную статейку и остался доволен.
Третий номер еженедельника решили, скрепя сердце, продвигать рыночными способами. Аншлаг взяли из моей статьи о «Крестах». Я посетил эту знаменитую тюрьму и написал материал сразу на разворот на одном дыхании. Заведение было страшным. В камерах, рассчитанных на четверых, сидели по двенадцать и больше человек. Спали в очередь, на полу, где придется. Духота сводила с ума. Сидельцы поговаривали о бунте. Начальник тюрьмы Степан Демчук, мужик со стальными нервами, сам был на грани бунта.
– Так нельзя! Нечеловеческие условия, нечеловеческие!
Тогда я глубоко осознал мысль, которую хотел довести до читателей: если в жизни случиться соблазн нарушить закон с минимальным риском очутиться в этом славном заведении – к черту соблазн! К черту миллионы, если на другой чаше весов хотя бы один месяц этого ада! Свобода – это самое дешевое, самое доступное и самое драгоценное благо в жизни каждого человека!
Сходить в лес, выспаться в собственной кровати, полюбоваться закатом из окна – когда захочешь! – этот дар мы не замечаем, как и крепкое здоровье, пока не потеряем. Я видел глаза несчастных, для которых наш визит в камеру был сродни явлению инопланетян. Мы были посланниками рая! Того самого, шум которого доносился из окна. Того самого, где одинокий рыбак забрасывал удочку в Неву, чтобы поймать обыкновенного окуня. Того самого, где мужик задумчиво решал идти ли ему пешком через мост или все-таки сесть на трамвай.
Возможно, впервые я писал для газеты с настоящим вдохновением! По тому самому зову сердца, о котором так часто слышал.
Статья прозвучала. Правда, больше среди коллег. Ее перепечатали в дайджесте. В «Крестах» я был одним из первых посетителей среди журналистов.
Для меня было очевидно, что читатель только тогда купит газету, когда увидит в ней то, что тревожит или радует его сердце. Татарникова была уверена, что газета должна воспитывать и направлять. Она никак не могла усвоить, что направлять некого, аудитория пуста.
Иногда мне хотелось делать газету одному. Мы по три часа ночью по телефону обсуждали со Славиком, как взломать и завоевать газетный рынок, а наутро на летучке я с отчаяньем слушал, как в номер напихивали, словно в драный рюкзак, всякий унылый бред про Советы «рачьих и собачьих» депутатов, про открытие выставки трижды гениального, а потому и неизвестного художника где-нибудь в Дрянингском тупичке, про поощрение интеллектуального прогресса в деревнях средней полосы. Ни звука про пустые полки магазинов, ни слова про нарастающее отчаянье русской глубинки…
Все, как один, вышли из ленинской «Искры», хотя и тянулись к воображаемой лондонской «Таймс». Меня спасали два года ссылки на складе в должности сторожа. Там окрепла моя душа, там я избавился от налипших клише и въедливых идеологических страхов. Я тоже хотел поучать, но мой взгляд на журналистику был приправлен здоровым обывательски практицизмом: хотите успеха? Развлеките!
Развлеките?!! Само это слово вызывало у нашего матерого либерала Вити Малкова не меньше негодования и ужаса, чем в свое время у секретаря парткома товарища Дубова. Развлекать – это низко! Журналист – это миссионер, наставляющий стадо тупоголовых в истине. Истину Малковы знали всегда, несмотря на то, что она менялась за последние годы диаметрально противоположным образом.
Когда Витя или молоденькая Вика, или Вера Татарникова говорили о буржуазной демократии, в их глазах плясал все тот же огонь, который спалил уже однажды страну дотла. Мне кажется, что людям подобного толка нужен именно пожар. Само по себе благополучие рождает в них протест. Демократия, которая дарует свободу мысли, им не нужна. Ведь мысли неизбежно становятся неправильными, если за ними не следить. Нужна крепость, которую надо одолеть. Нужна победа в сражении с инакомыслием, которое и является главным врагом либерала.