Нутром я чувствовал эту опасность, но до конца понять ее не мог. Слишком сильна была еще нелюбовь к советскому тоталитаризму, слишком трудно было поверить, что на смену ему в мир приходит новый тоталитаризм, взращенный либеральной сектой – постмодернизм. Как и в социалистическом концлагере, в либеральном больше всего изнасиловано понятие свобода. При социализме замудоханная свобода всегда тащила на себе прилагательное – «истинная», «подлинная», «советская», «ленинская» и прочее. Либеральная свобода любит слово «подлинная». Свобода «по-ленински» была похожа на Статую Свободы в Нью-Йорке: такая же бетонная и бесчувственная, но грозная и пафосная. Либеральная Свобода похожа больше на Астарту, вмазавшую себе дозу и задравшую подол, из-под которого почему-то выглядывают мужские половые органы.
Вторым понятием, которое подверглось коллективному изнасилованию в извращенной форме, был патриотизм. Откуда у либералов было так столько страхов и ненависти к патриотизму, до сих пор понять не могу. Разумеется и к этому слову прилепились прилагательные-репейники. Например – квасной. Досталось бедным березкам. Почему-то именно эта порода деревьев вызывала стойкую неприязнь. «Страдания по родным березкам» приравнивались к идеологической диверсии. Любить «березки» мог только ретроград и враг свободы. Типичная картинка в сатирическом журнале начала 90-х: под пальмами, в шезлонге, с бокалами коктейлей, сидят два отвратительных толстяка, явно из советской номенклатуры в недавнем прошлом, и один говорит другому «скучаю, мол, по родным березкам». Сам я очень люблю березки за их неповторимую красоту и дивный аромат, и очень страдал, когда слышал, как какой-нибудь очередной «прогрессист» язвительно шипел: «Ага, слыхали: родина, березки, печки и навоз». Это он про то, что в родном краю больше ничего путного нет, а про «макдональдсы» и «сникерсы» в деревнях понятия не имеют.
Откуда-то вылезло новое словцо: «красно-коричневый». То есть помесь коммуниста и фашиста. Лично я такую породу не встречал, да и мне трудно представить себе, как Ленин обнимается с Гитлером. Что может их объединить? Разве что любовь к Дарвину? Тем не менее «красно-коричневые» расплодились на страницах газет, как тараканы. Самые ушлые борцы с инакомыслием нашли и выдернули фразу из английских источников: «Патриотизм – это последнее прибежище негодяев». Несмотря на вопиющую глупость и безнравственность, изречение получило широкую известность. Логично было предположить, что мысль в первоисточнике имела продолжение, например: «…А предательство – это последнее прибежище праведника». Или что-то в этом роде. Оказалось в дальнейшем, что английский автор вообще-то хотел сказать, что любой негодяй может искупить свою вину, верой и правдой послужив Отечеству.
Сентиментальная песенка «Как упоительны в России вечера» вмиг стала популярной в народе, но у «передовиков прогресса» вызвала неподдельное негодование: как можно – это же пошлость! Как могут быть упоительны в России вечера, если вокруг пыль, да комары, да мухи?! «Балы, красавицы, да хруст французской булки…» – вы о чем?! Не было такого! Был стон народный, забыли? «Эй, ухнем! Еще разик, еще раз!». Забыли, сиволапые, про «немытую Россию»?! Про Салтычиху забыли? Про шпицрутены Николая Палкина?» – «Да мы понарошку, мы понимаем, что пошлость, захотелось вдруг поностальгировать, погрустить», – оправдывались русопятые. Те, которые уже мысленно были в европах, не унимались: какая низость воспевать все эти истлевшие дворянские прелести, мусолить фальшивые грезы, когда демократия в опасности и великодержавный шовинизм вновь поднимает голову! Какое безвкусие с привкусом квасного патриотизма! Фу!
Надрывались поборники чистого искусства в обличении пошлости с каким-то остервенением, словно злополучная «французская булка» колом встала в их жопах. И это при том, что вся страна вставала и ложилась, под нетленное «Ксюша, Ксюша – юбочка из плюша!», из каждого утюга хриплые глотки звали братву не убивать друг друга по пустякам, а похотливая девица радостно сообщала, что ей стукнуло 18 и теперь ее можно целовать везде.
Фильму «Сибирский цирюльник» досталось за то, что в нем курсанты военного училища царской России свободно говорили по-английски. Ха-ха-ха! Не было такого! Вранье!!! Они и по-русски то говорили с ошибками. И царь в фильме получился какой-то пряничный, «ненастоящий»! Михалков-подлец сыграл красавца, который любит Родину и своих солдат. Настоящий, разумеется, только тем и занимался, что пьянствовал, развратничал и душил честную свободную мысль. Невыносимо «сусальная» Россия с ее бодрящим морозом, церковными перезвонами, горячими калачами, водкой, кулачными боями, черной и красной икрой и осетриной первой свежести была невыносима для тех правдолюбцев, которые еще вчера с умилением смотрели по телевизору на сочиненную сказочниками викторианскую Англию и таяли от умиления от благородных манер английских дворецких. Насквозь придуманная Голливудом Америка никого не раздражала, а «неумытая» Россия раздражала даже тем, что захотела помыться.