Самые «безобидные» преступления совершались ради денег, самые жестокие ради похоти. Не случайно Отцы Церкви так непримиримы к блуду. В похоти рождаются самые извращенные страсти. Их власть над человеком таинственна. Поэтому любимые персонажи Голливуда – сексуальные маньяки. Наверное, можно предположить, что в обладании маньяком своей жертвой есть что-то общее с желанием прародителя зла обладать человечеством.
Нужно ли знать человеку все это о себе самом? Думаю, все-таки нужно. Иначе представление о человеческой природе быстро скатывается к горьковскому пафосному благодушию: «Человек – это звучит гордо!» Напоминаю, что сказано это было на заре XX века, когда в Европе народилось слишком много гордых людей, готовых резать друг другу глотки.
И все-таки через год тема стала томить меня. К этому времени продажи выросли и приблизился к отметке 20 тысяч экземпляров из тридцати. Развлекали мы теперь читателя не только криминальными историями. Хорошо шли истории о самых разрушительных землетрясениях в истории человечества, о самых высоких волнах цунами, о самых сильных ветрах и торнадо.
Однако самая захватывающая история случилась в августе 1991 года – да, да, тот самый злополучный, дурацкий путч.
С самого начала мне он показался опереточным. Со всех сторон пугали, но было не страшно. И не потому, что я был смельчаком, просто повода пугаться не было.
Очень хорошо помню взволнованные серьезные лица взрослых людей, которые «творили историю». Некоторые искренно, другие напоказ. В самый разгар путча Вера Татарникова усадила меня за телефон в Куйбышевском райкоме партии и сказала, чтоб я отвечал на звонки. Несколько раз действительно позвонили из обкома. Спросили кто я.
– Миша Иванов, – отвечал я бодро.
– А где… Иван Николаевич? (не помню, кого спрашивали)
– Я за него. Что вам нужно?
Короткие гудки. И опять звонок.
– Николай?
– Нет. Михаил.
– Вы слышали, что к Ленинграду двигаются части военного округа?
– Правда? Танки? Так и передам Николай Иванычу. А нам-то что делать?
– Не знаю…
Вечером сменили. Ночью вместе со Славкой я бегал по Невскому. Бегали еще какие-то возбужденные личности. Вместе мы искали, не нужно ли чего Революции.
Лично я не сомневался ни на минуту, что у ГКЧП ничего не выйдет. Коммунисты осточертели к этому времени настолько, что защищать их мог только идиот. Один жалкий вид заговорщиков внушал отвращение. Их робкая просьба вернуться в советские казармы вызывала у народа гнев и презрение.
Но тем не менее на Сенатской площади, стояли люди, готовые грудью встретить танки (главное, чтобы танки вовремя остановились). Как всегда, много было зевак, которым любая заваруха была, «как мать родна», потому что спасала от скуки, придавала некий возвышенный смысл убогому существованию и уравнивала успешных и безуспешных. По моим наблюдениям (поверхностным, разумеется), больше всего в толпе было представителей славного племени ИТР среднего возраста и мужского пола. Да, да, те самые бородатые барды у костров, которые не хотели «пропадать поодиночке», оракулы коммунальных кухонь, диссиденты дешевых пивных, аналитики институтских курилок, любители Окуджавы и Высоцкого, братьев Стругацких и Евтушенко. Те самые инженеры, которые в литературе и искусстве находили больше вдохновения, чем в скучной инженерной работе, а в политике понимали больше, чем Громыко. Часто умные, образованные, энергичные, но бестолковые мечтатели. Как всегда, гвардию этих возбужденных масс составляли неистовые и прирожденные революционеры еврейской национальности. Они всегда спешили. Им всегда претила русская неторопливость, излишнее благодушие, а то и лень в решении неотложных вопросов.
– Я под гусеницы лягу! – кричала мне в лицо подруга по Бехтеревке Лариса Беркович, как будто я был полковником танковой дивизии.
– Не надо под гусеницы, – умиротворял я, но Лару было не остановить.
– Вы нас не остановите! Сатрапы!
– Лара, это же я, Миша, ты чего?!
– Ничего, это я так… – сдувалась моя подруга, с которой мы еще недавно говорили о любви, – это я не про тебя, извини…
Господи, избавь нас от этой неистовой стихии, когда в бессмысленный русский бунт дьявол плескает еврейского мессианства.
Возможно, я сгущаю краски и в толпе немало было и благородных, мужественных сердец – всегда неприметных в любом революционном движении на фоне жуликов и краснобаев. Мой будущий тесть во всяком случае принадлежал к числу искренних и бескорыстных (поэтому ему вдвойне безрадостно было наблюдать, что из всего этого вышло).