Главное впечатление той поры – брошенная на произвол судьбы страна. Одинаково ненужная как врагу внешнему, так и своей власти. Враги одного только боялись: чтоб атомная бомба у этих русских не упала с телеги во время учений. Власть втихомолку решала в кабинетах и ресторанах свои шкурные дела, время от времени объявляя себя народу, чтоб сказать: «Демократия на верном пути. Свободы все больше, а остальное дадут американцы».
Народная улица уверенно спивалась. Квартиры пьяниц стояли пустые. Продано было все до последнего гвоздя. Каждый раз, встречаясь со знакомыми во дворе, слышал о новых потерях: умер Петька, умер Витька, умер Славка…. Петька Епифановский, когда-то сильный красивый мужик, почерневший от регулярного употребления стеклоочистителя, умер в лесу под елью, обняв ее напоследок рукой. Он любил природу и, как волк, почуяв приближающийся конец, ушел умирать в чащу. Нашел его Витька, собутыльник и школьный друг. Он же тащил его до дороги. Мы вместе справляли панихиду на лавочке во дворе. Слов было мало. Все больше: «Да… Ну и ну… Во как…» А и в самом деле – что тут скажешь? Еще вчера сидели за одной партой, играли в индейцев, и на те… Нет Петьки. И никогда не будет. Вскоре ушел и сам Витька. В неизвестном направлении. То есть пропал в прямом смысле. Обыскали все подвалы, укромные закоулки – так и не нашли. Славку нашли в квартире – на полу. Вокруг лежали фантики от конфет и флаконы из-под стеклоочистителя. Царствие Небесное ребятам! Шансов выжить у них не было.
Дарвинисты говорили: «И черт с ними! Шлак, мусор! Зачем нужны?» Конечно, если встать на точку зрения обезьяны, то жалеть нечего и некого. Одним миллионом обезьян меньше, одним больше – какая разница? Материя народит новых обезьян и они побегут, задрав красные задницы, по пути прогресса. Куда? В могилу, разумеется. Зачем? Так ведь материя! Чего спрашивать? Беги и все тут. Если станет совсем невмоготу – почитай Маркса, может проблюешься.
Вообще-то, я заметил, дарвинисты приумолкают, когда наступает полная жопа. Страх очищает. Пыжиться, изображая из себя бесстрашных циников, уже некогда – черный зев совсем рядом, тут не до бравады. Лишь самые упорные и отпетые уходят в могилу с бесовской ухмылкой и реющим флагом «Череп и кости», остальные скукоживаются и тайком просят у Бога прощения. Так, на всякий случай. А вдруг простит, если Он есть? «Житие мое, Господи! Смилуйся! Я больше так не буду!». В 92-м вспомнили про Церковь. Власть искала союзника против озверевшего народа, народ – защитника от власти. Немногим она распахнула в том время двери. Остальные ввалились грязной толпой. «Ну? – выдохнули пьяные глотки – Чаво у вас тут? Где Бог? Давай его сюда! У меня вопросы!» Испуганные попы отвечали, как умели, (а умели и знали тогда немногие): «Окститесь, ребята! Бог в душе! Молитесь! Кайтесь! Перестаньте губить друг друга!»
Первыми беззастенчиво и гордо надели на себя кресты бандиты. И не простые кресты, а золотые. И по рангу: большие у больших злодеев, а маленькие у начинающих. Теперь уже трудно разобраться, как вошла эта мода в криминальный мир. Говорят, что все началось с фильма «Крестный отец», который пользовался у главарей братвы большим успехом. Вполне допускаю, что причина была иной. Слишком близко от смерти ходили душегубцы. Боялись. Надо было соломки подстелить на всякий случай, все как-то полегче убивать и грабить. Как бы то ни было – золотой крест стал символом успеха и богатства. А вслед за этим и серебряный сгодился. Ну, а бедняки и верующие обходились латунными.
Была ли вера бандитская насквозь притворной? Не думаю. Не притворялся даже Березовский Боря, когда крестился в православие. Притворяется, скорее, чиновник, осеняющий деревянной рукой оловянное сердце перед телекамерами; притворяется популярная певичка, украсившая свою голую грудь бриллиантовым крестом, притворяется модный писатель, сделавший после мучительных усилий публично признание, что так и быть, допускает – может быть Он и есть, но только если Он не разочарует писателя в дальнейшем. Разбойнику не до кривляний. Судьба разбойника запечатлена в Евангелии. Надо только выбрать, по какую сторону Креста придется рано или поздно висеть: по правую или по левую.
В прошлом разбойники в России часто становились героями. Народ наделял их благородными чертами не случайно. Потому что они не были накопителями, не были скопидомами, не были торгашами по духу. Европейский разбойник мечтал на старости лет открыть лавочку, обрести дворянство или стать членом городского совета; мечтал обратиться в добропорядочного гражданина, жениться и вечерами попивать пивко с бюргерами в уютной таверне. Джон Сильвер благоразумно складывал награбленное в разные банки под присмотром жены и готовился стать джентльменом. Русский разбойник «гулял». Да так, что «чертям было тошно». Русский разбойник искал правду и справедливость, становился в народной молве защитником бедных и угнетенных, превращался в Степана Разина или Емельяна Пугачева, в Котовского или, на худой конец, в Мишку Япончика.