Я уже давно заметил – и не только я! – что угроза демократии обостряется всякий раз, когда готовится грандиозная обдираловка простых людей. Это как артобстрел перед атакой. Услышали, что демократия в опасности? Пригнитесь! Сейчас начнется.
И точно. Началось. Приватизация!
Как-то во дворе я слышал, как Кит вразумлял Яшку на скамейке, куда вложить ваучер.
– Слушай внимательно. Берешь ваучер и аккуратно, подчеркиваю, аккуратно! сворачиваешь его трубочкой. Можешь слегка смазать его вазелином. Снимаешь штаны и становишься раком. Правой рукой берешь трубочку и аккуратно вводишь ее в задний проход. Обязательно до упора, пока вся не влезет. Все! Одеваешь штаны и – свободен. Вечером приходишь на поле дураков – это пустырь за помойкой! – выкапываешь ямку и срешь в нее золотыми рублями. Понятно?
– А если не золотыми рублями, а простым говном?
– Значит, ваучер был фальшивым. Можешь сообщить об этом в ООН.
Не все были согласны с Китычем. Безработный физик-ядерщик Геннадий возмущался так, словно у него отнимали последнюю надежду.
– Дурак ты Колька! Ничего не понимаешь, а других учишь. Умные люди скупают ваучеры, потому что на них завод купить можно будет в будущем. Я вот свой и за сто тысяч не продам! А ты свой за сколько продал?
– Две бутылки водки! – с гордостью сообщал Кит. – Две пачки «Беломора» в придачу.
Настоящие трагедии начались, когда приватизировали квартиры. Началось великое переселение городских алкоголиков в деревни. Туда, откуда в город прибыли их родители. На свежий воздух.
Перед тем, как отправиться в последний путь в Тверскую область, Сашка Пончик хвастался в кругу собутыльников.
– Воздух – ножом резать можно! Из окна можно удочку забрасывать в речку! Банька! Огурчики – помидорчики! Что еще надо?
– А работа? – осторожно спрашивал кто-то.
– Да сколько угодно! Я же слесарь. Трактор там починить, сеялку… Да и зачем? Если живешь на всем готовом.
Сашку уже несколько месяцев опаивали какие-то темные личности какой-то дрянью. Он заходил как-то ко мне перехватить деньжат – сжавшийся в комок, мокрый, с подавленным ужасом в глазах. Уверял, что у него все отлично.
– Люся щец наварила, а хлебушка нет. Сейчас сбегаю в магазин. Скоро огурчики свежие хрумкать буду. Приезжай, на рыбалку сходим!
– Ты хоть дом-то сам видел?
– А как же! Фотографии показывали. Хороший дом. Сруб. Пятистенок. Сарай…
Сашка, Сашка! Балагур, враль, весельчак, от рассказов которого, бывало, угорали со смеху ребята. Увезли его рано утром, впотьмах. В фургоне. Андрюха рыжий, друг, рассказывал: покидали мешки за борт и впихнули туда Саньку с пьяной, плачущей Люськой. Прощай Народная! Прощай непутевая, но такая славная жизнь! И укатил грузовик в Тверскую область, а в Сашкину квартиру заселилась семья из Казахстана с двумя детьми.
Витя Горохов переселился на Псковщину, Володя Войтюк в Новгородскую область. Вскоре бандитская логистика стала проще: увозили в Сланцы. Звучало так же неумолимо, как в гражданскую – в Могилев. Догадываюсь, что даже до Сланцев не все доезжали, но если и добирались, то жили недолго. Конвейер работал четко. Привезли, разгрузили, через месяц отвезли на местное кладбище или в лес. Чем поили бедолаг – не знаю. Думаю, не мудрили. Паленая водка сама по себе была страшным ядом. У нас с Народной, с Веселого Поселка в Сланцы переселились десятки.
Самые страшные трагедии разыгрывались, когда выселялась семья с малолетними детьми. Спившийся отец с матерью прощались с пьяными слезами с соседями, а детишки смотрели на провожающих сверстников такими глазами… я видел такие же детские глаза в журнале, в репортаже про вьетнамскую войну.
Очень хочется глубокомысленно сказать: «Ну, ведь мы были этого достойны! Что посеешь, то и…» Но – не могу. Ну – достойны, ну пьяницы, бездельники, лентяи… ну и что? Пьяницы помирали быстро. Оставались трезвые, умные, сильные, а счастья как не было, так и быть не могло. Потому что все мы, оставшиеся, были сволочи. Трусливые, бездушные уроды. Какое тут счастье?
Буквально через два-три года Народную было не узнать. Не слыхать было уже вечерами пьяного смеха в кустах, не бренчали расстроенные гитары, не лупили в сумерках на спортивной площадке по волейбольному мячу подростки, не бубнили на скамейках возле парадных седые бабули в платочках. Тишина. Нехорошая тишина. Унылая. Разбит асфальт, разворочены клумбы, разломаны скамейки. На газоне, словно на постаменте, стоит огромная черная чудо-иномарка. По утрам в нее садится широкоплечий парень в кожаной куртке, на лице которого написано крупными буквами: «Я – страшный! Не подходить! Хуже будет!» Никто и не подходит. Уже давно все знают, что, если в черной куртке, да без волос, значит – этот, по которых фильмы снимают и в газетах пишут.