Не буду скрывать, и во мне был этот снобизм. Был, и сидел крепко! Я считал низким плебейский ежедневный труд. Работа за деньги представлялась мне обязанностью, которой не стоит предавать слишком большое значение, а тем более гордиться. Забота о хлебе насущном напоминала мне заботу о некоторых естественных физиологических потребностях, о которых не принято говорить вслух. В этом смысле я тоже нелепым образом походил на типичного англичанина высшего сословия, который неохотно говорит о своей службе, но готов азартно рассказывать первому встречному о своем хобби – так должен вести себя джентльмен! Говорить о работе – скучно. Серьезно относиться к ней – смешно! То ли дело выращивать розы! Или крокусы. Об этом можно говорить до бесконечности!
Откуда взялся этот снобизм в России – отдельный разговор. Но в глазах Андрея – это была очевидная нелепость. Его высшая похвала была: «Он трудяга». Сам он работал не покладая рук. К тому же в нем не было иронично-стыдливого отношения к самой профессии журналиста, которая прививается только годами унижений и страданий в многотиражной, советской прессе. Я помню, как он вразумлял новенького в нашем отделе паренька.
– Ты чего такой постный? Уши повесил. Не позорь отдел! Девчонка ушла? Да и хрен с ней! У тебя очередь должна стоять из желающих. Ты – журналист, твою мать! Криминальный! Да ты только начни рассказывать про нашу работу – она сама тебе в постель упадет.
Когда я вышел на работу в спортивных штанах, Константинов отвел меня в сторону и сказал.
– Миша, в таком наряде – последний раз, договорились? С деньгами худо? Ничего страшного. Заработаем. А сегодня съездим в магазин. Прикинем тебя.
И, действительно, вечером мы погрузились в его «Жигуль» и проехались по магазинам на Петроградке. Купили джинсы, джинсовую куртку, джинсовую рубаху и ботинки. Облачившись в американские доспехи, я почувствовал себя неуязвимым. Таким и должен был быть, по мнению Андрея, сотрудник его отдела.
– Ну вот, другое дело.
– Да, а деньги?
– Не думай об этом. Заработаем.
Поначалу я и в «Смене» пугал публику страшилками в стиле Стивена Кинга, но Константинов считал этот жанр легкомысленным. Его манили лавры серьезного расследователя. Он копал системно и глубоко. Тогда еще только восходила звезда Кумарина, такие имена и клички, как Костя Могила, Акула, Малышев, Кирпич, были не менее популярны, чем имена звезд эстрады. Мой шеф внедрялся в эти круги с азартом исследователя-арабиста, который налаживает связи с бедуинскими племенами. Племена воистину были дикими и непредсказуемыми. Помимо денег они жаждали славы и признания. Обид не прощали. Как-то помню (уже в «Комсомолке») мне пришлось вызывать на подмогу ОМОН и выступать на телевидении, когда отморозки из группировки «Тяп-Ляп» позвонили в редакцию и пригрозили, что уже едут к нам, чтоб навести большой шухер. Виной всему была публикация, в которой о бандитах говорилось без должного уважения.
Мне повезло вообще-то. «Смена» в ту пору была самым интересным изданием в городе. Тираж – 70 тысяч экземпляров. Общая идеологическая позиция: «Здравствуй, Запад!», но без тухлого русофобства. Молодые талантливые журналисты еще не потеряли азарт и не растеряли идеалы. Я пришел вовремя. Как оказалось, месяцем раньше в газете произошел переворот. Кучка энергичных заговорщиков во главе с Константиновым сменила главного редактора и назначила своего. Старого редактора, которая сравнительно недавно сама сместила ставленника обкома на волне демократизации, «путчисты» милостиво оставили в газете, понизив в должности, новым стал Леша Разоренов, товарищ и соратник Константинова, такой же ловец счастья и успеха, непримиримый антикоммунист и законченный либерал. Победителям нужны были кадры из новой колоды, и я был очень кстати.
Работать в этой команде было весело. Рулили газетой молодые пассионарии, в том числе Горшков Саша, Чертинов Влад, Петя Годлевский… Я чувствовал себя среди единомышленников. Мы все верили, что все только начинается, что надо потерпеть и необыкновенная, щедрая на подарки, жизнь наступит. Не без нашей помощи!