«Да, да, – кивал в телевизионной студии журналист с подобострастной улыбкой, – давно пора меня скушать. Что я без вас? Нищий писака, щелкопер! А в вашем брюшке тепло и покойно. И даже не слышно хруст костей, когда вы кушаете очередную жертву. Спасибо, благодетель!»
Глядя на эти человекоподобные рыла, хотелось спросить: «Ребята, когда будете умирать, не жалко будет денег? Столько старалась как-никак. Или вы знаете великую тайну, которой не знаем мы? И вход в загробное блаженство стоит миллиарды долларов? И в загробном мире нет праведников и святых, а за круглым столом, под председательством господина Скуперфильда в черном фраке, сидят в строгих костюмах самые богатые банкиры планеты Земля и обсуждают, как преумножить свои богатства? Зачем? А зачем в соседней Валлгале викинги продолжают свою вечную битву? Они бьются во славу доблести и мужества. А банкиры во славу денег. Непонятно? Поэтому вы и не банкир».
Страсть к деньгам так же непостижима, как и любая другая страсть. У нас во дворе в детстве была популярна игра в спички. Зажимаешь двумя пальцами спичку и пытаешься сломать такую же в пальцах соперника. Сломал – выиграл. Сломал все, а у самого остались целенькие – богач! «Богачи» ходили гордые, задирали нос. Пока не возникал ажиотаж вокруг фантиков. Ценности менялись. Страсть к накопительству оставалась.
Обуздывать страсти призвана Церковь, но она была еще очень слаба в середине 90-х. Слаба была и власть, в той ее части, которая не участвовала в грабеже. Слаба оказалась и журналистика.
Какое-то время особо продажные журналисты вызывали отвращение даже у собратьев по цеху, но весьма скоро обвыклись и брезгливые. «Заказухи» стали нормой. Наказывались – начальством – только те, ушлые, которые пытались пронести денежку мимо кассы. Когда начались выборы, СМИ и вовсе потеряли стыд. Брали, что называется, даже «борзыми щенками». Некоторые серьезно обогащались, другие возносились в должностях. Совестливые заговорили о падении нравов. Над ними посмеивались удачливые. Для них новая жизнь только начиналась.
Беда наша была в том, что мы вовремя не поняли простую истину: держаться и «правым» и «левым» надо было вместе. У журналиста, как и у Британской империи, нет вечных друзей, есть только свои цеховые интересы и принципы. Отнимите у журналиста искренность и он мгновенно превращается в писаку. Снимите с него защиту и он дрогнет от страха. Журналист не герой из сказки. Он обыкновенный человек, выполняющий необыкновенную работу. Кому еще дозволено лезть в мозги и уши тысяч людей? Вы хотите, чтоб в ваши уши лез испуганный писака и лжец? Нет? Тогда защитите журналиста. И он попробует с чистого листа. С уважение к себе и правде.
Союз журналистов в Петербурге так и не состоялся. Не по вине властей, не из-за отсутствия денег. Отсутствовала профессиональная солидарность. Отсутствовало простое понимание, что свобода слова – ценность, которая многократно выше любой идеологии, любой партийной принадлежности. Это ценность, один лишь намек покушения на которую, должен мгновенно сплачивать ряды, ощетинившиеся копьями и мечами, будить колокол, который звенит в набат! Вместо этого начались постыдные цеховые междусобойчики, война до последнего честного журналиста. Победили либералы, которые крепче держались за руки, исповедовали симпатичное идеологическое учение и имели безусловно более щедрую финансовую поддержку.
Вообще, ничего более жалкого, чем журналист-патриот в конце девяностых трудно себе представить. «Патриотов» гнобили в журналистском сообществе, власть же исповедовала принцип, который озвучил триста лет назад Петр Первый, говоря о полицейских: «Эта сволочь сама себя прокормит». Корм был неважнецкий. Патриотическая пресса едва сводила концы с концами. Хорошо помню, как у Гостиного двора какие-то темные личности торговали газетой «Завтра». Однажды купил и я. Тут же напротив остановилась бдительная гражданка в очках и сделала мне строгий выговор. Оказывается, я отдал свою копейку в фонд фашистской партии России. От стыда я сунул газету в карман и не смел развернуть ее в метро.