В «Вечерке» я перешагнул 40-летний рубеж. Говорят, что рубеж серьезный. Это правда. Конечно, каждый переживает этот рубеж по-своему. Я потерял некоторую беспечность. Я всегда комфортно чувствовал себя в роли пацана с улицы Народной и немножко растерялся, когда понял, что это уже неумно. В тридцать с гаком еще уместно. Уместно быть шалопаем, милым простецом, легкомысленным обаяшкой, которому прощается наивный эгоизм, бабником, который еще не наигрался, честолюбцем, который еще не ожесточил свое сердце – славный малый, одним словом, а если еще умный и симпатичный, то баловень судьбы.
В сорок, вы – зрелый муж. Извините, но ваши легкомысленные замашки дурно пахнут, а запоздалое «пацанство» просто неуместно. Возьмите себя в руки и займитесь делом.
Мир ровесников становится скучным. Куда-то уходит искренность, непосредственность становится смешной. Словно взрослый пес, мужчина перестает радостно вилять хвостом и тявкать от избытка чувств. Взгляд его становится суров, а речи исполнены унылого практицизма. Надо подстраиваться, иначе начнут коситься. К тому же растет живот и начинается одышка.
К этому возрасту успешные уже окончательно размежевываются с неудачниками и чураются их; неудачники злятся, завидуют и злословят. Взрослый советский мир был, конечно, гуманнее. Задавались барыги и известные артисты. Секретарям обкома и генералам было не положено, хотя они, бывало, и важничали на публику, изображая трудяг на благо народа. При желании их всегда можно было упрекнуть в чванстве (было еще комчванство, но этих осуждала уже партия по политической линии). Коммунистическая мораль была четко и научно обоснованно (!) сформулирована научными сотрудниками университета марксизма-ленинизма и утверждена в ЦК. Это вам не кот чихнул. Можно было, конечно, и не соблюдать, но это до поры до времени, пока не найдется кто-то из завистников и не сделает партийную предъяву – мол, коммунист-то липовый! Грешит, сукин сын! Высокомерен, советы товарищей не слушает, ходит налево, уклоняется вправо, пьянствует, автомобиль в личных целях использует, и вообще «свинячит». Это было серьезно. Особенно если грешник встал кому-то поперек дороги. Это держало в моральном тонусе. Отсюда мрачность партийных чиновников высокого ранга – всегда зажатые в нравственные и идеологические догмы, идущие вразрез с простыми человеческими желаниями, они страдали и всегда были начеку.
Теперь свинячили открыто, весело, с огоньком. Кутежи в ресторанах ничем не отличались от кутежей купцов первой гильдии при царском режиме. Чванство нуворишей было карикатурно-индюшачьим. Баловни фортуны жили напоказ, словно догадываясь, что их век недолог.
Мой друг Славка, разбогатев в середине 90-х, купил себе черное модное пальто, нанял водителя, который возил его по городу на «Мерседесе» и совсем перестал говорить о литературе. Только о деньгах и своих новых, московских знакомых из Белого Дома. Когда я настойчиво склонял его к писательской теме, он хмурился, вспоминал, как будто далекое прошлое, с трудом и неприязнью, выдавливал ставшие чужими слова.
– Да, было, помню, поэма в трех частях…Что-то про благородного рыцаря, кажется… Сейчас литература не нужна. У нас с Гуринским сейчас на стапелях новый проект. Будем пиарить одного кремлевского чувака в Германии. На русском, на немецком и английском. Тираж – 50 тысяч экземпляров. Если выгорит – куплю себе домик в Испании, уже присмотрел.
– Понимаю. Ну а для вечности? Для большой литературы? Для души?
– Душу счет в банке лучше всего греет. Миша, я не хочу быть навозом для будущих поколений, вот и все. Корпеть над грязным листком бумаги, выдумывая благородные образы, а потом питаться дерьмом из дешевых магазинов? Увольте. Живем один раз. У нас есть один клиент в Москве…
О клиентах в Москве он мог говорить часами, доводя меня до полного уныния и даже бешенства. Это был какой-то бесовский морок. Ни единого теплого лучика из серых облаков! Монотонный холодный дождь из скучных слов про клиентов, банки, деньги, счета, заказы, рестораны, гостиницы… Хотелось нащупать рубильник и выключить этот чертов монолог, а вместе с ним и растворить в воздухе это пугало в черном пальто, с одутловатым лицом и пустыми, слезящимися глазами, которое когда-то было романтическим остроумным Славиком.