– А с шипами? – благоговейно вымолвил Тимка.
– Можно и с шипами – отозвался Китыч. – Только это сложнее. Ничего. На первое время и так сойдет. Тут главное удар поставить. Если по темечку со всей силы ударить, то и без шипов – копыта откинет.
«Копыта откинет» – это, конечно, враг. Бабульки-бабульками, а какой же тимуровец без Мишки Квакина? Врагов явных не было, и мы их назначали. Во дворе бесцельно болтались десятки бездельников нашего возраста, было из кого выбирать. В плохиши мы назначили Сашку Пончика, Андрюху Рыжего и Серегу Сергеева. Сашка Пончик был веселый, пухлый (оттого и Пончик) крепыш, карликового роста, но невероятной силы. Он не раз доводил меня до слез своими анекдотами, сочинял небылицы на ходу и часто сам в них верил. Про Андрюху Гердта я уже упоминал. Наперекор своему младшему брату, который был зубрилой и гордостью мамы, Андрюха Рыжий маму расстраивал, кажется, еще в утробе, а когда появился на свет – сделался сплошной ходячей проблемой. Он умел только разрушать и портить. Любой порядок, любое благообразие вызывало в нем протест, и он не успокаивался до тех пор, пока не вносил в раздражающую его гармонию диссонанс и разложение. В нем был талант хулигана. Возможно, в 17-м году из него получился бы не плохой комиссар революции, но в сытые, спокойные застойные годы он был обречен вести бессмысленное, вредное для всех существование. Сергеев был среди этой троицы самым безобидным; он до самой армии фанатично тащился от индейцев и носил в пшеничных кудрях голубиные перья, называя их ястребиными. Все трое были старше нас на целых три класса и уже курили. Вообще-то этого уже было достаточно, чтоб отлить кастеты и наточить ножи, но водился за ним грешок более тяжкий – они фарцевали.
В ту пору фарцовка процветала в центре Ленинграда, но Народная и тут отличилась: за приличные деньги у «спекулей» достать можно было все – джинсы, духи, пластинки, сигареты… У малышни в основном спрос был на жевательную резинку. Самой популярной жвачкой были финские мятные подушечки. Они шли по рублю за упаковку. Я сам покупал у Пончика несколько раз и жевал каждую подушечку по несколько дней, делясь на несколько минут только с Китычем, жевал до полного исчезновения аромата, а иногда и до полного разложения консистенции. Все-таки это было лучше, чем тискать зубами пробки от одеколона, которые нужно было сначала варить в ковшике три часа, чтоб размягчить и отбить невыносимый запах парфюма. Сашка Титов умудрялись жевать даже смолу, которой было в избытке на асфальтном заводике, неподалеку от свалки. До сих пор не понимаю, что необыкновенного и желанного мы находили в жвачке.
Учителя объявили ей бойкот! Как-то все младшие классы выстроили на линейке. Директор школы торжественно объявила нам страшную новость. Оказывается, проклятые буржуины выдумали новую пакость, чтобы извести советских мальчиков и девочек. В бессильной злобе они начали изготавливать специальные жвачки, начиненные смертельным ядом! И раздавали их бесплатно у нас в Ленинграде, на Невском проспекте, фарцовщикам. Уже несколько мальчиков погибли. Некоторых успели спасти. Каждый честный пионер должен рассказать взрослым, лучше всего своей классной руководительнице, про тех, кто торгует жвачкой и Родиной.
Вот это было сильно! Жевать не перестали, но удовольствия сильно поубавилось. Как-то раз, купив у Пончика за рубль на двоих пачку финских мятных подушечек, мы с Китычем измучили себя сомнениями.
– А вдруг? Вдруг именно эта отравлена?! – нагнетал я.
Китыч брал подушечку, мял ее пальцами, разглядывал, принюхивался.
– Не… Не она.
– С чего взял?
– Ты знаешь, чем пахнет цианистый калий? Помнишь, в книгах? Горьким миндалем. А эта – понюхай! И была бы дырочка от шприца. Видишь – нету!
– Ну давай тогда…
– А-а-а! Сам давай!
Наконец решили – пополам. На счет раз-два-три сунули половинки в рот и стали жевать, пристально глядя друг другу в глаза. Минута, пять минут… смерть не наступала.
– Ты как?
– Нормально. Сердце только стучит в глотке, а ты?
– И я нормально. Давай еще по одной?
Проклятые буржуины! Ну, зачем были им ломать наш кайф?! Одно слово – капиталисты!