По лицу Веры пробежала тень.
– Глупости. Это ты боялся. А я… ждала.
– Ты… не врешь?
– Сам ты врешь, Иванов. Ты струсил. Я думала, ты будешь посмелей. А ты все – хи-хи, да ха-ха…
– Ну и сделала бы первый шаг.
– Не могла. Я же женщина. Да и зачем мне такой… слюнтяй. Чего боялся-то?
– Не знаю, Вер… Знаю только, что ничего бы у нас не вышло. Нам хорошо с тобой в период спаривания, когда все красиво и дух захватывает. А грязные тарелки в раковине и носки под диваном ты бы не перенесла.
– Это ты бы не перенес, – усмехнулась Вера – ты всегда был романтиком. А я родила двух сыновей, развелась, вырастила мальчиков… Изнанку жизни видела и грязными тарелками меня не напугаешь. Женщина вообще существо земное. Можешь себе представить, что такое роды? Когда лежишь в собственном дерьме и радуешься, что все кончилось? А советские обоссанные пеленки, которые стирала вручную?
Я крякнул и с удивлением поднял на нее глаза.
– Что, Иванов, испугался? Сам же хотел только правду. Я в прошлое дверь давно закрыла и замок повесила. Ну, было и было, и еще будет – не хуже. Мы все эмигрировали из одной страны в другую. Кто-то ностальгирует, а кто-то принял новое гражданство, выучил новый язык и влился в новые нравы. Я из этих. Мне новая страна нравится. По крайней мере по сравнению со старой. Хотя, конечно, жизнь не сахар. Раньше, помню, для меня встать утром раньше девяти – проблема. Помнишь, у нас летучки были в 12? Потом чай, потом болтались с тобой по университету, смеялись, мечтали, потом опять чай, разговоры, а там, глядишь, и домой пора…. А теперь в девять я уже за рабочим столом. И строго до пяти. В деловом костюме и с дежурной улыбкой на устах. В банке, как в армии, даже строже… Сантиментов не любят. Если бы я сопли жевала, то быстро вылетела бы с работы.
– А Натэллу… вспоминаешь?
И опять тень пробежала по ее лицу и опять она ее стряхнула, тряхнув головой.
– Почти никогда. Зачем?
– Тяжело она уходила. А какая крепкая баба была! Как она гоняла нас с тобой!
– Ревновала, вот и злилась. Ты, как тряпка – ни бе, ни ме, ни кукареку… Бесил меня. Прятались… как дети от злой мамаши. Стыдно вспомнить…
Мы замолчали под тихую грузинскую мелодию. Вдруг Верка встрепенулась.
– Нет, ну вспомни: «Иванов, ты куда пошел?! Я же Веру одну посылала! – Ната, я только проводить! – Вернись, я сказала! Не забыл – у нас вечером с тобой мероприятие». Что за мероприятие, Иванов, давно хотела спросить?
– Не помню
– Тебя что, любая вот так могла взять за шкирку и уволочь в постель? Кому ты такой нужен?!
Я совсем некстати вспомнил, как мой дед, когда ему было уже под восемьдесят, ругался с бабой Настей из-за какой-то Нюры, которая в тридцатые годы прошлого столетия вскружила голову бравому милиционеру Ване – всякий раз, когда дед выпивал лишнего, бабушка вспоминала эту Нюру матерными словами.
– Ты чего улыбишься?
– Так, вспомнил.
– И тебе не противно было… из-под палки?
– Палки не было. Плетки и кожаной юбки тоже. Просто она всегда любила… сверху.
– Вот только давай без подробностей, Иванов! А ты небось любил снизу? Чтоб тобой повелевали?
– Наверное.
– Какой же ты… слюнтяй. Ты прав. Ничего бы у нас с тобой не вышло. Мне настоящий мужик нужен.
– Понимаю. Успешный. Богатый.
– Причем тут… Сильный он должен быть, понимаешь? Силь-ный!
– Нашла такого?
Вера вздохнула.
– Нашла. Только он женат… Но мы любим друг друга! В Америку вместе ездили. Он мой начальник в банке.
– Понимаю… есть о чем поговорить после оргазма.
– Иванов, уймись. Секс не самое главное.
Последние слова она выговорила неуверенно.
– Вера, а что самое главное? Ответь? Деньги? Статус? Что?
– Ты знаешь, какое он мне кольцо подарил? Я даже надевать его боюсь. Он очень порядочный. Только…
– Ну, ну?
– Понимаешь, есть мелочи, которые способна заметить только женщина. Недавно я проснулась с ним в его съемной квартире, пошла в ванную, а там, на зеркале, внизу, прилипшие крошки от туши для ресниц…
Я невольно вспомнил рассказ своего водителя-осетина про свою сожительницу. Как-то раз, летом, она вернулась с работы поздно, уставшая. Зевая, скинула с себя все, повернулась… а на ягодице – прилипший фрагмент обертки от сигаретной пачки. Это как «пробка-предатель» от бутылки портвейна в юности, которая закатилась под кровать – крыть абсолютно нечем, лучше сразу колоться.
– Ну вот, опять ты смеешься. А мне было не до смеха.
– Расколола его?
– Да… не сразу.
– И…
– Больше не звонит.
По залу кавказского ресторана тихо заструилась «Сулико». Верка постарела; на углах губ обозначились две морщины, в глазах блеснули слезы.