– Нашел!!
Мы как птицы взлетели на бруствер. Сияющий Китыч держал в руках огромный боровик.
– Отставить развлечение! – крикнул я, сгорая от зависти. – Мы не затем сюда пришли! Забыл?
– Я случайно, – сказал Китыч, прижимая гриб к груди, как ребенка, которого проклятый фашист хочет отнять. – Это же белый! Пригодится. Вдруг заблудимся?
Ребята молчали, но их сочувствие было явно на стороне Китыча.
– Ладно, черт с тобой, – махнул я рукой, – идем вдоль канавы и смотрим… Если попадется гриб – берем. Только учти, в нем может быть трупный яд.
– Да ладно? – недоверчиво протянул Китыч, – Времени-то сколько прошло. Уже все сгнило.
– А яд остался, – мстительно отвечал я, невольно любуясь белым красавцем, который уже пошел по рукам с ахами и охами.
– Да и хрен с ним, – буркнул Кит фразу, которая тысячу раз спасала его в жизни от разных глупостей. – Батька говорит – зараза к заразе не пристает.
– Смотрим! Смотрим! – прикрикнул я.
Некоторое время мы еще добросовестно бросали взгляды на дно канавы, но потом сначала Матильда нашел подберезовик, а потом и Тимка красный, и тут дисциплина рухнула окончательно, потому что низы не хотели повиноваться, а верхи, то есть я, не только не могли, но и категорически не хотели повелевать. Собирали крепкие осенние боровики в куртки, завязав их узлом. То и дело кто-нибудь вопил на весь лес: «Нашел!» Остальные ревниво поворачивали головы. Наступала минута тишины. Надеялись, что гриб окажется червивым. «Чистый!» – звучал торжествующий приговор. «Ты шляпку-то посмотри?» – с надеждой спрашивал Китыч. «Не! Шляпка тоже чистая!». С удвоенным рвением мы рассыпались под деревьями. Сентябрьский холодный воздух, остро пахнувший увядающими осиновыми листьями и прогорклой торфяной сыростью, опьянял. В голове крутилась незамысловатая мелодия с глупыми словами: «Ля-ля-ля! Ля-ля-ля! Словно глупая свинья!» Встречался вдруг осыпавшийся и почерневший кустик черники на кочке с двумя-тремя сморщенными ягодами. Все собирались вокруг и благоговейно вкушали водянистые безвкусные ягоды, рассказывая друг другу, какие они сладкие и душистые. Потом Тимка обнаружил рябину и мы, как стая грачей, облепили бедное дерево, ободрав его дотла. День прояснился и березовые листочки, рассыпанные по земле, ярко заиграли желтизной. Счастливые, раскрасневшиеся, с блестящими глазами, мы повалились, наконец, под старой березой пересчитать добычу. Больше всех набрал Матильда. Он любовно поглаживал желтопузый моховик, снимая с его влажной кожи мелкие иголочки и желтые листики, и что-то напевал себе под нос. Про трупный яд не вспоминал никто. Ну, ляпнул командир лишнее, ну и что? Сам командир, то есть я, испытывал некое томление совести от того, что священному долгу мы легко предпочли праздное, хотя и приятное занятие. Чтоб хоть как-то облегчить душу, я сказал, упав на спину и глядя в прояснившееся голубое небо:
– Ладно. В следующий раз все тщательней проверим. Возьмем лопатки…
– И корзины надо взять, – с энтузиазмом откликнулся Китыч.
– А корзины-то тебе зачем?
– А как же. Куда ты будешь складывать… черепа, кости? В руках понесешь? И термос надо захватить. И пожрать.
– Далековато забрались, – недовольно произнес кто-то. – В следующий раз поближе будем искать. Тут бои везде были.
Мы замолчали. Я пытался представить себе, как под этой самой березой лежу с винтовкой лет тридцать назад, а сверху в атаку заходит с ревом вражеский самолет. Страшно!
– Матильда, – строго сказал я, выпрямившись. – Ты почему в сочинении написал, что хочешь стать шофером?
– А что? – спросил Матильда все еще не отрывая взгляд от своих сокровищ.
– Ну как что? Ты – тимуровец! Вот я буду шпионов ловить. Буду работать в КГБ. Бобрик капитаном станет, дальнего плаванья. Китыч танкистом. Тимка космонавтом. А ты – шофером.
– Так у меня одни тройки в четверти. Сам же знаешь… Куда мне в космонавты.
– Ну, в пожарники можно, – Тимка пришел на помощь. – У меня старший брат на одни двойки учился, а потом пожарником стал. На Севере сейчас работает. В тюрьме. Три года осталось…
– Ладно, – согласился Матильда, – буду пожарником. Давайте костер жечь?
– А спички где?