За Народной, там, где сейчас находится Мурманский путепровод, в 70-е годы располагалась деревушка Сосновка. Ее ошметки по обеим сторонам шоссе сохранились: древние деревянные избы закрылись высокими заборами и даже подают признаки жизни струйками дыма из печных труб.
В моем детстве деревушку надвое разделяла бетонка. За ней начиналась тропинка, которая пряталась в заболоченный кустарник. Позже, влюбившись в повесть «Собака Баскервилей», мы с Китом назовем это местечко Гримпенской трясиной. В мае тут наступал тихий ужас. Тропинка через каждые пятьдесят метров ныряла в глубокую лужу. Сапоги не спасали, и пацаны снимали их в особо глубоких местах. В этих лужах, помимо пиявок и лягух, водились тысячи мелких рыбок, которых ребятня называла «кобздой». Казалось, эти мелкие, пронырливые существа состояли из одной головы и шипа на спине, который, впиваясь, причинял жгучую боль. Кит уверял, что «кобзду» не едят даже прожорливые чайки. Миллионы лягушек вокруг наполняли воздух тяжкими сладострастными стенаниями и мелкие канавы вспучивались от склизкой лягушачьей икры. Чуть позже из нее вылуплялись полчища головастиков, которых мы ловили в стеклянные банки и ставили их дома на подоконники, чтоб наблюдать, как они превращаются в лягушек.
Где-то через километр лужи исчезали, лесная тропинка укреплялась. По обеим ее сторонам, расталкивая друг друга, разворачивались вверх и вширь сныть и крапива, лопухи и папоротники. В зеленом полумраке кустов из травы высовывались ослепительно-желтые головки купавы, сообщая всем лесным жителям, что весна подходит к концу и пора заканчивать размножаться. Деревья мужали. Встречались толстые березы двадцати метров росту; сквозь частокол белых и серых стволов можно было увидеть могучие пагоды темно-зеленых елей, украшенных светло-салатными кисточками. Подлесок редел. Мягкий, изумрудный мох сменял буйные травы. На нем, словно причудливая инкрустация, лежали черные сосновые шишки. Город смолкал за спиной. Смолкали и ребячьи речи. Невольно приходили думы про злых волков и медведей. Однажды мы с Китычем встретили даже молодую красивую ведьму. Она гуляла с овчаркой и ей не понравилось, как дерзко мы на нее посмотрели. Через пять минут мы сидели с Китом на дереве, поджимая ноги – это когда овчарка пыталась до них допрыгнуть, а ведьма умирала от хохота.
– Называется, дай бабам власть, – сказал Китыч, когда ведьма ушла, а мы спустились на землю. – Так батя мой говорит.
Я про себя тогда подумал: можно и дать. Только без собаки.
Милый, родной мой лес. Его пощадил генеральный план развития города, он теперь вырос вполне и местами даже одряхлел. Я много повидал на своем веку видов – от полярного круга до экватора, от Ирландского моря до Японии и Калифорнии, но мой родной лес всегда оставался для меня самым красивым, самым заветным местом на земле.
Глава 7. Девчонки
Бесстыжие и нахальные девчонки сопровождали меня всю жизнь. Еще в детском садике я воевал с черноглазой и черноволосой бестией по имени Алла из-за ночного горшка – до слез, до драки. Горшок был как горшок, а вот однако же… Нянечки разнимали нас, родители вечером стыдили, поставив лицом к лицу, уговаривали не ссориться – тщетно. Нас заклинило. Горшки, насколько я помню, стояли в отдельном помещении, их было не меньше дюжины, но мы с Аллой умудрялись находить свой единственный и за обладание им бились насмерть. Похоже, это была моя первая любовь. Такая же бестолковая и горячая, как и все остальные. С девчонками у меня всегда было непросто.
Какие-то они были… дуры. Нет, правда. Ты с ними, как с равными, по-хорошему, по-честному, а они возьмут, да наябедничают учительнице, или родителям, да еще с удовольствием! Вот это уже совсем не укладывалось в голове. Один раз мы даже чуть было не приняли в отряд двух девчонок из нашего класса. Они умело делали вид, что им нравится романтика подвалов и крыш, что они умеют хранить тайну и мечтают, как и мы, совершить подвиг… И вдруг обнаружилось, что они просто влюблены в Бобрика и ради него терпят всю эту дурацкую повинность! Прокололись предательницы чисто девчачьим образом – оставили в секретном шпионском тайнике записку. А в ней – телячьи нежности про какие-то там необыкновенные глаза и прочая мура, стыдно пересказывать. Представляю, что подумал бы шпион Джон, если б первый обнаружил записку! Что в КГБ решили над ним поиздеваться?! Вообще-то тайник обычно проверял Бобрик, но случайно Матильда первый засунул руку в норку, прокопанную в песке, тут все и вылезло… Бобрика я отчитал перед всем отрядом за моральную распущенность, за потерю бдительности, а девчонок мы с позором выгнали, только они тут же наплели взрослым, что мы бандиты и дураки, и бегаем по подвалам с ножами и бомбами, и хотим взорвать дом. После этого, на собрании отряда, мы приняли Постановление, что девочки являются низшей расой и не подлежат мобилизации в наши ряды.