Я плакал, когда рассказывал это бабушке, я закатывал истерики, когда родители не верили и смеялись. «Так не бывает!» – чудесный ответ взрослых на все, что они не способны понять! «Так не бывает» преследует ребенка до тех пор, пока он сам не научиться себе не верить. Откуда взялись эти курицы? Почему они вызывали во мне парализующий ужас?
Через месяц они исчезли. И больше не появлялись.
Китыч сталкивался с чертовщиной чаще, иногда лоб в лоб. Например, ему приходилось видеть серого уродливого человека, который появлялся в комнате тоже утром, в сумерках, когда вся семья спала. Появившись из темного угла, он садился на кровать родителей и молчал. Описать его было трудно. Кит рассказывал, что роста он был с полметра, грязно-серый, словно резиновый, с крупной головой, на которой невозможно было разглядеть ни глаз, ни губ, ни носа, с длинными руками и короткими толстыми ножками. Какая-то недоделанная или бракованная кукла. «Он», – называл его Китыч. «Он» приходил всегда утром и ничего не предвещал, ничего не показывал. Но приходил именно к Китычу и ужас вызывал смертельный. Когда наступал рассвет, «Он» начинал дрожать и корчиться, как восковая фигурка в огне, а потом растворялся в воздухе. Однажды Китыч проснулся и увидел, что «Он» стоит совсем рядом и тянет к нему руки. «Господи, помилуй!» – возопил пионер Китыч, как столетиями вопили его предки в минуту ужаса. Проснулся и замычал отец, забормотала что-то матушка и призрак исчез. Потом «Он» пропал. Кит успел позабыть про него.
И вот, лет через двадцать пять, «Он» объявился вновь. Это было тяжкое запойное время конца перестройки. Китыч к этому времени уже жил в Веселом поселке, с мамой. Отца уже несколько лет не было в живых. Китычу не удалось стать космонавтом, как он мечтал в школьных сочинениях, он отслужил в армии танкистом, стал шофером. Пил страшно, как и вся страна. Я был холост, по-прежнему честолюбив и романтичен, работал в университете и приходил к нему пешком вечерами с Народной в гости чуть ли не каждый вечер. Такой был ритуал: мы пили крепкий чай на кухне, обсуждали партию и правительство, и я возвращался домой – пешком. Ради здоровья.
Однажды, отмахав свои привычные шесть километров, я обнаружил Китыча в прискорбном упадке по случаю глубокого запоя. Он лежал в своей комнате на кровати в позе павшего воина с неизвестной картины Верещагина и пялился на трюмо в углу комнаты. На трюмо стояла фигурка. Это была резиновая кукла серого цвета. Но до чего же нелепая! Формы напоминали человека, но ни глаз, ни у шей, ни носа не было – разве едва различимые выпуклости обозначали эти органы. Длинные руки, как у обезьяны, свисали, короткие ноги заканчивались плоскими ступнями. Вся она вызывало отвращение, даже гадливость.
– Откуда у тебя это? – спросил я, поставив куклу на место и инстинктивно вытирая ладони о штаны. – Вот урод!
– Нашел перед парадной. Лежала в луже. – ответил Китыч – Дай, думаю, возьму. Как думаешь – это что?
– Даже не знаю. На пупса не похож, на обезьяну тоже. Брак какой-то заводской? Выбрось!
– Пусть стоит.
– Жуткий же!
– Как раз под мое настроение. Я такой же жуткий. Чем меня напугаешь? Сдохнуть хочется. А завтра на работу. Опять врача проходить…
На следующий день я пришел к нему, как и обычно, в районе семи. Киту было еще плохо, он по-прежнему лежал на своей кровати, но уже не в столь пафосно-трагической позе, как накануне.
– А знаешь, что со мной было? – спросил он после того, как мы выпили на кухне по стакану крепкого индийского чая под бормотание радио. – Ночью приходил «Он».
– Он? Кто он? Глюки что ли?
– Просыпаюсь ночью, поворачиваюсь, смотрю – сидит! Около трюмо, на стуле.
– Чертик зеленый?
– Нет. Серый. Невысокий. Где-то под полметра или чуть выше. Голый. А разобрать ничего не могу: вроде как человек, карлик, но глаз не видно, и ушей, и носа. В комнате темно, трудно рассмотреть. Ну, думаю, писец, приплыли, белая горячка! Страшно так стало. Молчу. Он тоже молчит. Только смотрю – шевелится, вроде как спускается со стула. У меня пот холодный – всю простынь промочил. И тут мать встала в соседней комнате, свет включила. Он и пропал.
– Белочка! Однозначно. Говорил я тебе, завязывай…
– Да не в этом дело! Понятно, с перепою все это, но… как тебе сказать: так явственно, так реально я еще не видел. Что это, как думаешь?
Что я мог сказать? Галлюцинации? Ну и что, полегчало?
Нет худа без добра – напуганный Кит, к тому же накаченный моими страстными проповедями, не пил месяца два или три. В парке его зауважали, даже посадили на новенький зеленый «Ераз». Он поправился, пристрастился к мороженому и пирожным, которыми бесплатно затаривался на своей торговой точке и которые мы уминали теперь вместе вечером за чашкой чая.