Как бы то ни было, «Дип Перпл», «Лед Зеппелин», «Юрай Хип», «Пинк Флойд» стали моими кумирами, спихнув с музыкальной полки мелкотравчатую шантрапу из премьер-лиги советской эстрады.
Могу дополнить свои размышления о мистике еще одним примером. В третьем классе я прочитал «Трех мушкетеров» и полюбил… англичан.
Странно, не так ли? Англичане в романе явно не блистали. Зато доблестные мушкетеры выглядели, как настоящие павлины. Их вражда с патриотом Франции Ришелье не укладывалась в моей детской голове. Четверо беспутных негодяев бессовестно жертвовали интересами собственной страны ради интересов весьма беспутной особы, неумеренно жрали, хвастались, пили, дрались на дуэли вместо того, чтоб воевать за свое Отечество – одним словом французы вызывали презрение. Об англичанах, повторяю, в полном соответствии с французской традицией – ничего хорошего, и вот поди ж ты… Торкнуло. Да так, что к университету я был законченным «англопатом» (по меткому выражению моей приятельницы – от слова патология). Это не вынуждало меня к подражательству, я не играл в джентльмена, не носил маску чопорности и снобизма, напротив, часто получал тумаки и шишки за свою простоту и открытость; я был равнодушен к английскому языку, я не заболел всеми этими зелеными лужайками и файф-о-клоками, но! Стоило в мире произойти серьезному событию, в котором затрагивались интересы Великобритании, как мое сердце тут же, без всякого понукания, становилось на сторону англичан. В Советском Союзе не было столь яростного патриота британского флота, как я, когда началась англо-аргентинская война за Фолкленды; я был самым преданным болельщиком английской сборной по футболу на чемпионатах мира, которому выпала несчастная судьба видеть все ее поражения, я становился невыносимо упрямым и агрессивным, если в споре кто-то пытался унизить Англию или англичан. Красная лампочка внимания и тревоги в моей голове загоралась сразу при одном лишь упоминании этой страны. Китыч буквально бесился от всего этого и, напившись, орал: «Будь прокляты англичане – враги Ирландии!» Университетские друзья, снисходительно принимавшие мои чудачества, тем не менее закипали и всерьез злились, когда я доставал их своим англоцентризмом.
– Дурак твой Черчилль и Англии твоей не было бы уже в 41-м году, если бы не мы. Гитлер одном пальцем раздавил бы ее, если бы захотел.
– Почему же не захотел?!
– Дурак был.
Сразу скажу – выгоды я от своей «англопатии» не имел никакой. Более того, часто вынужден был скрывать свою болезненную и необъяснимую самому себе страсть. Иногда склонен был согласиться наедине с собой, что это род психического заболевания. Но не об этом сейчас речь. Откуда это?? Мои предки жили в Псковской области по крайней мере последние полтораста лет. Загадка.
Еще, и на этом закончу.
В 90-е годы мне довелось быть народным заседателем сначала в районном, а потом и в городском суде. Опыт был новый, волнующий. Трудно было поверить, сидя ступенькой выше прокурора и защитника, по правую руку от судьи, что я, грешный сын улицы Народной, могу запросто накатить подсудимому год-полтора тюремного срока просто потому, что он мне не понравился. Конечно, не каждому, и конечно в пределах конкретной статьи, и, конечно, это были всего лишь фантазии, и все-таки… И тут мне снится сон. Редкой силы. Надо признаться, сны вообще редко посещают меня, а если и посещают, то абсолютно абсурдного содержания. И вот сижу я во сне за решеткой в зале суда за драку. И судья выносит мне приговор – семь лет исправительной колонии строгого режима. За что?! Я защищался! Вся жизнь насмарку! Помню вагон с решетками, раздирающий душу девичий смех на станциях, хмурый конвойный с раскосыми глазами, который что-то передавал уркам, Котлас, Печоры, мамин свитерок, которому не долго оставалось висеть на моих плечах… Странный сон. Тяжкий.
Года два спустя я заседал уже в суде городском. Разница была помимо прочего и в том, что за городским судом было закреплено право выносить смертные приговоры. Судья достался мне со стажем, повидавший виды, тертый и битый, научившейся ничему не удивляться и ничему на слово не верить. Он помнил еще времена, когда судья присутствовал при исполнении смертного приговор. Эту практику ввели в лихие бериевские времена, когда судья приговаривал одного, а казнили другого. Якобы случайно, из-за разгильдяйства. Поэтому тот, кто выносил приговор, имел возможность посмотреть в глаза своему подопечному за несколько минут перед тем, как пуля пробьет ему череп. Правда, подопечный в эти минуты не узнал бы и родную мать. Кажется, суровую эту практику отменили лишь в 61-м году. Мой судья был добрый человек, несчастный в семейной жизни. Женщин он недолюбливал, мужчин жалел, считая, что они гибнут из-за женщин. За три с лишним десятка лет за ним числился не один десяток приговоров, которые заканчивались словами: «К высшей мере наказания». При этом он был страстный грибник и рыболов. Как это совмещается в человеке – не знаю. Но многолетняя грусть в его серых, потухших глазах и благородно-неторопливая, рассудительная речь располагали к нему всякого. Он никогда не опускался до пафоса, говоря о своей работе (а я пытал его на эту тему часто), еще меньше был склонен к самоуничижению. Скорее напоминал того понурого ослика, который ходит по кругу, вращая колесо