Во-вторых, мне открылась новая, волнующая эстетика общения. Простые голоса, столь непохожие на монументальный баритон Левитана, простонародная речь, юмор. Но главное – музыка. Добро пожаловать в мир рок-н-рола! До сих пор я имел сведения об этом мире только от Пончика и, конечно, врал он, как хотел. Теперь вечерами я слушал концерт по заявкам слушателей из СССР. Больше всего заявок приходило на группу «Дюп Папл», «Дип Папл», «Дюп Пепл» – ведущие беззлобно потешались, зачитывая письма, над дремучестью радиослушателей, огорчались, что советские меломаны совсем не знают другие группы и направления, предлагали, например, вместо «Пеплов» или «Цеппелинов» послушать джаз-рок группу «Кровь, пот и слезы», или рок-оперу «Иисус Христос – суперзвезда». Советские слушатели еще не догадывались, что столкнулись с той же идеологической навязчивостью, от которой их тошнило в родной стране, упорно требовали «Паплов», «Назарет» и «Цеппелинов», полагая, что они там, за океаном, просто не понимают, как нам хочется чего-нибудь этакого…
В ту пору в СССР «этакое» был однозначно хард-рок. Черт его знает, то ли бесконечная революция выковала в наших душах твердость, которую могла пробить только тяжелая артиллерия Риччи Блэкмора или Пейджа, то ли сама Мировая Душа требовала перед Армагеддоном чего-нибудь покрепче, но сладкоголосые Битлы мое поколение уже не торкали. «Мрачнее, – требовал советский слушатель, – еще мрачнее! Агрессивнее!»
Бедные девчонки, невольно вовлеченные в этот модный, музыкальный водоворот, с трудом дождались благословенных времен, когда в мир пришла диско-музыка и можно было с огромным облегчением сменить пластинку. Моя сестра с мстительным удовольствием призналась тогда, что ненавидела всех этих Блэкморов, Плантов до глубины души, а слушала, чтоб не отстать от моды. Теперь в одной комнате она слушала «Баккара», а я в другой затыкал уши.
…И все-таки в хард-роке было что-то настоящее. И теперь это признаю, иногда с робостью, иногда виновато. Помню, как учительница обществоведения в старших классах, любительница поговорить с учениками «на равных», с грустной снисходительностью пыталась меня вразумить
– Пойми, Миша, мода пройдет – и музыка эта пройдет. Кто ее вспомнит через лет десять, двадцать? Ну, похулиганили ребята с длинными волосами, покричали… Останется настоящая музыка, останутся Магомаев, Лещенко, Хиль… Ты и сам будешь их слушать…
Черта с два! И слушал и слушаю до сих пор «Дип Перпл», «Пинк Флойд», «Юрай Хип», «Лед Зепеллин», «Слэйд». Почему? Да гляньте! Вы когда-нибудь видели, чтобы девушка плакала под диско-музыку? Видели, чтоб пацаны плакали под рэп или хип-хоп, черт бы их побрал? Когда-нибудь рождались в их головах под эту музыку героические поэмы, захватывающие картины подвигов, истории невероятной любви; приходили ошеломляющие откровения, когда хочется начать жизнь заново? Ярко?
Нет. И сама эта музыка рождает лишь пошлость или вялый нигилизм.
Я уже давно заметил, что сразу отличу в толпе человека, который заболел на всю жизнь Риччи Блекмором или Робертом Плантом и с особым удовольствием пожму ему руку. Нас не надо спрашивать любим ли мы Киркорова или Макаревича, и смотрим ли «Комеди Клаб», читаем ли Маринину и любим ли сентиментальные сериалы – мы и спрашивать друг другу не будем, потому что ответ очевиден. Мы одной крови. Пусть он будет беден – я богат, он умен – я глуп, он едва закончил школу, а у меня красный диплом университета и все-таки какой-то ген-мутант, спрятавшийся при зачатии, будет у нас общий. И этот ген, как маячок, будет подавать сигналы всю жизнь своим собратьям, которые принимают сигнал и радостно отвечают: «Да! Блэкмор и сейчас живее всех живых, а несогласные проваливайте ко всем чертям!»
Сколько раз я плакал под «Цыганку» в исполнении Ковердейла, сколько раз возрождался к жизни после жутких пьянок под могучий и властный «Дым над водой», сколько раз садился за письменный стол, умытый чистым ливнем «Июльского утра», со жгучим желанием написать рассказ о чистой, трагической любви! Они ни разу не предали меня, мои кумиры, ни разу не отвернулись, когда мне было плохо. Они утешали, они подбадривали меня, когда я сгибался от страха, терял веру в свои силы, они разжигали в моей душе священный пожар протеста, когда коммунисты сжимали горло своей проклятой костлявой рукой и пытались поставить на колени перед их отвратительными идолами. Как эти ребята за Ла Маншем сумели найти ключик к моему сердцу на долгие-долгие годы? Откуда взялась эта родственная, загадочная связь между англичанами и русским, которая не нуждается в переводе и которая неподвластна распрям наших стран, неподвластна энтропии?