– А чего тут учиться? – Кит расстался с божьей коровкой и вздохнул. – Я и так вру, как сивый мерин. Сам же помнишь, как в моем дневнике страницы выдирали с двойками, а Тимка потом пятерки рисовал… Батя тогда по комнате бегал, ремень искал, запороть меня хотел, а я убежал на лестницу, помнишь?
Еще бы не помнить! Батя с ремнем выскочил на лестницу в одних трусах, а Китыч кубарем катился вниз и визжал, как поросенок.
– Да я не про то, – с досадой сказал я, – вечно ты со своими двойками. Это нормально. Это жизнь. Старая вобла сама виновата, присралось ей, чтоб ты этот монолог Чацкого выучил, а ты ни в какую!
– Я, как первый «банан» получил за эту муть, – ну, думаю, и ладно, проехали. Зато учить не буду. А она на следующем уроке опять – к доске! «Выучил? – Нет!» Опять двойка. Ну, теперь-то, думаю, успокоилась кочерга – нет! Через день: «Никитин к доске! Читай монолог!» Какой монолог на фиг, если я уже два «банана» за него схватил?! А она еще мне одну двойку! Ну, не сволочь?! Три двойки за один монолог! Чтоб он сдох, этот урод Чацкий! Ненавижу его. Ходит-ходит, гундосит… все недовольный чем-то. Пидорас. А мы должны учить все это. Но все равно я победил, Микки, слышь? Ведь монолог я так и не выучил! И не буду. Я теперь Грибоедова вообще терпеть не могу.
– А надо было выучить, Кит. В этом все и дело! Я понял, что к чему. Вам монолог? Пожалуйста! Вам субботник? А как же! Политинформацию? Да сколько угодно! А с хулиганами пусть милиция борется. Как вспомню, как мы Пончика вломили… вот ослы!
– Он не в обиде. Я с ним разговаривал. Он только не врубается – зачем?
– Я же говорю – ослы. Теперь все будет по-новому. Я уже прикинул распорядок дня: спорт, учеба, отдых – все по минутам!
– Жалко отряд, – вздохнул мой верный Личардо. – А третлей помнишь? А как искали оружие на козлином болоте? А самолетик?
Как можно было это забыть? У меня даже горло перехватило.
Подул ветерок, залепетали листочки над головами, посыпались засохшие цветки за шиворот. Народная млела в жарких объятиях солнца. Мимо прошел Володька Войтюк с трехлитровым бидоном кваса. Остановившись, он снял крышку и хлебнул. И видимо не в первый раз, потому что на вздувшемся пузе у него уже расцвело оранжевое пятно.
– Ты на окрошку-то хоть оставь, варнак ты этакий! – из окна закричала старуха Василиса, которую побаивался весь двор. – Тебя сколько ждать можно, поганец! Вот погоди, матка задаст тебе сейчас! Опять побежишь к бочке!
– Сама побежишь, – негромко отвечал Войтюк, вытирая губы – раскудахталась.
– У тебя сколько? – Китыч выгреб из кармана три копейки.
Я бросил в ладонь пятак.
– На одну кружку хватит, – уныло пробормотал Кит – Да еще очередь, наверное, огромная.
– Все, Кит! Хватит! Клянусь! С этого же дня начинаю новую жизнь! Давай вместе? Завтра утром на пробежку! А потом я английский учить буду. Десять слов в день. Прикинь – за год 3650 слов! А человеку и нужно-то от силы сотня-другая. И тебе хватит киснуть. Не всю же жизнь нам в этом дворе сидеть!
Так красиво и романтично и началось мое отрочество. Я не вру, с этого самого дня. Через четыре года так же неожиданно и сразу началась моя юность, которой отведено было два с половиной года.
…Отрочество не самая лучшая пора, если честно. Жизнь вдруг открывает потайную дверь и в лицо тянет промозглой сыростью; детских грез уже маловато, чтоб заретушировать изъяны неприглядной реальности. Ты вдруг замечаешь однажды утром, что твои ботинки давно просятся на помойку, а у мамы на лице появились морщины. Что отец сутулится и уже который год ходит в допотопном пальто с оттопыренными карманами, курит отвратительные дешевые папиросы и моется в ванной только по субботам. Глядя в зеркало, ты видишь в нем уродливого худого мальчика с нелепой челкой, с безобразным прыщиком на лбу, которому так хочется скорчить рожу, показать язык, дать хорошего пинка под зад, чтоб больше не маячил перед глазами! Но этот мальчик из зеркала всегда с тобой. Ты помнишь его в самые неподходящие минуты. Особенно когда к тебе подходит красивая девчонка и, с трудом сдерживая отвращение, заводит разговор. Костлявый мальчик краснеет, извивается, как червяк на крючке, прячет глаза, говорит глупости, а девочка фыркает в ответ и уходит, чтоб рассказать подругам, какие же все-таки мальчишки козлы.
Появляются неприятные запахи. Пахнет помойное ведро на кухне, воняет помойка, тянет гнилью из подвала… Убогость быта вдруг начинает оскорблять взгляд. Хочется немедленно выбросить продавленный диван, а за ним и кухонный стол в придачу, который мерзко скрипит от малейшего прикосновения. Собственная одежда вызывает отвращение.