– Ну ты и сволочь, – бурчал он, когда я, прочитав у доски срывающимся от волнения голосом клятву молодогвардейцев из «Молодой гвардии» Фадеева, красный от похвалы возвращался за парту. – А чего заикался-то? Не мог проще сказать?
– А что? Училке понравилось. Это я как бы от избытка чувств.
Сам Китыч бубнил у доски текст клятвы без всякого выражения и хмуро выслушивал упреки учительницы.
– А чего? Я же выучил. Я же не артист, – отвечал он, не замечая, что учительница натурально страдает, глядя на его физиономию.
Учительницу литературы и русского языка в новой школе звали Вячеслава Болеславовна. Она была полькой, русскую литературу боготворила, а тех, кто был к литературе равнодушен, открыто и по-польски горячо презирала. Не было урока, после которого я не подходил бы к ней с вопросом» «Вячеслава Болеславовна, а что значит слово «перманентный?»», «А что такое рефлексия?» Вячеслава Болеславовна не догадывалась, что я подлизываюсь, она радовалась, что в классе нашелся чудесный мальчик, сердце которого вопреки всему открыто к познанию. Объясняла с увлечением и даже благодарностью. А я кивал, кивал головой, пожирая ее преданными глазами, жертвуя переменкой, Китом, иногда обедом… С литературой было легко – я любил ее. Разумеется, не «Молодую гвардию», из которой смог осилить лишь несколько страниц, не «Разгром» Фадеева, и не революционные стихи, которые воспринимал с тем же фаталистическим равнодушием, что и кумачевые плакаты с призывами на домах. Я обожал Марка Твена и знал «Приключения Тома Сойера» почти наизусть, читал запоем, даже по ночам, под одеялом, с фонариком Жюль Верна и Дюма, Конан Дойля и Герберта Уэллса, рано прочитал «Тихий Дон» Михаила Шолохова и сразу горячо влюбился в отважных казаков, как в свое время в спартанцев, а потом и в викингов.
Труднее было с учительницей алгебры и геометрии по прозвищу Турок. Это была флегматичная особа с пухлыми щечками, похожая на хомяка. Дополнительное сходство придавала ее привычка грызть сухой горох во время урока, который она машинально доставала из боковых карманчиков своей кофты и закинув в рот, с хрустом раскалывала крепкими мелкими зубками. Мои вопросы после урока она слушала неприязненно, потому что я пожирал ее свободное время. Объяснения давала неохотно и куцо, но с меня и этого было довольно.
Учительница истории, напротив, отвечала с азартом, поскольку я высказывал недоверие некоторым важным фактам европейской истории, и мы препирались с ней порой до звонка.
Китыч никак не мог понять, на фига мне все это было нужно.
– Не надоело? – спрашивал он, видя мое красное, потное лицо после изматывающего спора с физичкой. – Нива новый фокус показывал, я тебя ждал-ждал…
– Ты видел, как Софья к нам изменилась? Видел, что стала улыбаться?
– Ну, видел, – неуверенно отвечал Кит.
– Думаешь, просто так?
– Не знаю, Микки.
– Я, как последний мудак, корчусь на сковородке, а ты спасибо не скажешь!
Галина Ивановна, учительница химии, наш новый классный руководитель была доброй. Обычно это слово разбавляют множеством уточнений и дополнений, словно боятся, чтоб не вышло слишком сладко, но я обойдусь одним словом. Это была простая добрая русская женщина, которая утешила, омыла от уныния, ободрила на своем веку множество мальчишеских и девчоночьих сердец и сердечек. Она видела нас насквозь, но никогда не подавала виду. Мы были для нее теми, какими хотели казаться, но при этом она была единственная, с кем мне не хотелось ломаться. Зачем ломаться с добрым человеком? Все равно любит! Морализаторство ей было чуждо. Она лишь давала совет, поправляла острые выпирающие углы – всегда с сочувствием, всегда доброжелательно, не обидно.
Сколько себя помню в 268-й школе, я всегда старался заслужить похвалу. Валентина Сергеевна умела разжигать мальчишеское самолюбие, ранив его, порой жестоко. Ей больше подошла бы роль тренера, который натаскивает спортсмена на решающий бой. Галина Ивановна на бой не звала и похоть соперничества не разжигала, а врачевала душевную боль по-матерински нежно и мудро. Я заметил, что даже отпетые хулиганы, вроде Пифа и Константинова, слушались Галину Ивановну без всякого принуждения. Она не повышала голос, не приказывала, но слушаться ее было легко, а обижать зазорно. Я уверен, именно Галина Ивановна спасла многих из нас (мальчишек особенно) от преждевременного и неизбежного (увы!) падения.
Для меня не стоит вопрос, какая педагогика лучше – я просто сменил жесткое колючее ложе на теплую и мягкую постель и хорошенько выспался. Спасибо Вам, Галина Ивановна!