Сашка Назар! Весельчак и балагур с русым «казачьим» чубом. Симпатяга, с которым я много раз играл в футбол! И ему – в морду?!
– Ты что? За что в морду-то?
– За дело.
Тут ее нога в капроновых колготках коснулась моего колена, и я услышал возле своего уха ее дыхание.
– Я все сделаю, если ты мне поможешь! Понимаешь меня?
Холодная капля, как шустрое насекомое, щекотно побежала по позвоночнику. Во рту пересохло.
– Не могу. Сашка мой друг. Не могу.
– Я прошу тебя! Не можешь?!
Дыхание прекратилось, и я почувствовал, как пылает мое ухо и немеет щека под ее пристальным взглядом.
– Но за что, Лен?
– Он подлец! Он сделал мне больно! Я ненавижу его!
– Нет, нет, он мой друг! – бормотал я, пока англичанка строго не прикрикнула:
– Стоп токинг! В чем дело, Лена? Миша?
Рыцарь из меня получился никудышный. В глазах Ленки я упал ниже плинтуса. Да я и сам старался не попадаться ей на глаза.
Зато родители Ленки зачастили к Галине Ивановне с испуганными и подавленными лицами. Класс шушукался и гадал, что случилось. Впервые прозвучало пугающее и волнующее слово «аборт». Потом Ленка пропала на неделю. Появилась притихшая, похудевшая, бледная и неприятно повзрослевшая. Одноклассники враз сделались для нее неинтересными. Мы были детьми, а она несла в себе какую-то взрослую тайну, от одной лишь мысли о которой у меня начиналась гормональная буря.
Лишь много времени спустя я узнал, что отличница Ленка потеряла девственность где-то на крыше, после стакана портвейна, в компании с самыми законченными гопниками нашей школы – Зарубой, Доцентом и Макакой. Случка была добровольной, что не помешало гопникам навесить Ленке фонарь под глазом. Сашка Назаренко был ее другом и на крыше присутствовал. Он только смотрел! А когда Ленка, придя в себя, просила его отомстить, сказал что-то вроде: «Сучка не захочет – кобель не вскочит!»
В седьмом классе произошел резкий раскол между теми, кто рано повзрослел и теми, кто оставались детьми. У нас в восьмом классе появились две новеньких – Оля и Оксана. Подруги. Откуда вынырнули – Бог весть. Обе красивые. Одна, Оля, рыжая, шустрая, с бесстыжими глазами, другая, Оксана, высокая блондинка с надменным, спокойным лицом. Вроде бы подруги. Во всяком случае их связывало что-то. Что? Нам лучше было не знать. Обе были лет на двадцать старше нас с Китычем и мы с ним не смели с ними даже заговаривать. Да и о чем, Господи? О том, как собирались запустить в космос беззащитного хомячка? О тимуровском отряде? Оксану после школы встречал взрослый мужик в бежевом плаще, который вылезал из «Жигулей». Я думаю, он знал, чем развлечь даму. Оля была попроще, веселей, смотрела своими синими глазами смело, как бы подбадривая: «Ну же, смелее, парень! Не бойся!». Однако боялись все. И не только мальчишки. Девчонки тоже сгрудились в стадо и новеньких к себе не допускали. Боялись. Пример Ленки Везушко был на глазах.
Среди пацанов взрослыми хотели стать все. Для этого необходимо было начать курить, не морщась пить портвейн из граненого стакана, не слушаться учителей и набить кому-нибудь морду. Но был и другой способ накинуть себе десяток лет сверху и сразу воссесть на Олимпе: потерять девственность.
Трахнуть девчонку – это вам не кот чихнул. Можно было прослыть драчуном, выпивохой, хулиганом, но это все еще были медали «За отвагу», в лучшем случае «Орден Славы», но главную награду, которая затмевала все и давала бесчисленные привилегии во дворовом сообществе – «Орден Победы» – можно было получить только, если были бесспорные доказательства, что половой акт действительно был и закончился успешно.
«Орден Победы» в восьмом классе у нас имел только Пиф и Сашка Назаренко. Хотя претендентов было гораздо больше, но врали они неумело.
Зато дрочили все. Хотя это являлось страшной тайной. Тут медицина, как говорится, бессильна. Онанизм в 70-е годы считался тяжкой болезнью. «Больных» сразу было видно. У подростков в разговорах «об этом» в глазах появлялся стыд и испорченность. Словно парень пукнул в толпе и не признается. Седые профессора, начисто забыв грешки своей собственной юности, запугивали в медицинских брошюрах подростков пагубными последствиями онанизма. Последствия рисовались ужасные, вплоть до импотенции и слабоумия. Остается только гадать, сколько импотентов воспитали эти учителя. Но даже обладая сильной психикой ужасно было сознавать, что ты – полный урод. Пакостник, который втерся в общество приличных людей. На людях ты космонавт и танкист, а под одеялом гадкий извращенец, который только что вожделел к… нет, об этом лучше не вспоминать.
Трудней всего в этом возрасте приходится отрокам с чистыми помыслами, романтикам и мечтателям с развитым воображением, идеалистам и правдолюбцам. С одной стороны им ярко светит Великое Солнце русской литературы, которая каким-то чудесным образом сохранила целомудрие до конца XX века, с другой стороны жарко дышит адский пламень повседневной реальности. Обман грозит и с той, и с другой стороны. Стоит уверовать в тургеневских девушек, как замызганная б…ь с соседнего двора тут же разрушит весь волшебный миропорядок и увлечет в отчаянье. Стоит уверовать в то, что замызганная б…ь и есть та Женщина, которой поэты во все времена посвящали свои лучшие стихи, как захочется купить веревку с мылом и покончить с этим абсурдом навсегда.