– Темка! – испугано крикнул я и склонился над товарищем.
Темка бессмысленно хлопал глазами, из которых текли слезы.
– Нокаут! – кто-то отчетливо и громко сказал из-за канатов.
Тренер отодвинул меня, присел на корточки. В руках его был нашатырь.
Темка молчал всю дорогу домой. Ребята в секции считали, что я хитрый и расчетливый боец, умею усыпить бдительность мнимой пассивностью. Мальчишка с лошадиным лицом стал осторожнее, и теперь я тоже иногда попадал ему в ухо, отрабатывая боковой правой. В раздевалке я чувствовал себя чужим: ребята казались мне грубыми, напрашиваться в дружбу к ним не хотелось. А под Новый год начались настоящие соревнования. Их итоги шли в зачет учетной карточки спортсмена. Все как у взрослых: взвешивание, рефери в белом, зрители. Даже секундант – он же тренер Романыч.
Мой противник, в будущем чемпион Ленинграда, мастер спорта Леха Беляев, легко отдубасил меня, как отбивную, заодно отбив всякое желания продолжать боксерскую карьеру. Темка принял это решение двумя месяцами раньше и обрадовался, узнав, что я тоже дембельнулся.
– Ну их. Здоровее будем.
В сентябре 1975 года мы с мамой приехали в Невский лесопарк, где располагалась лыжная детско-юношеская спортивная школа, и я сразу понял, что нашел свой дом!
Школа находилась на берегу большого пруда с искусственной запрудой неподалеку от излучины Невы. Вокруг на много километров расстилался лес. Настоящий дремучий лес неподалеку от Ленинграда! В нем жили лоси и кабаны, рыси и куницы, зайцы и белки! Начинался он роскошным парком еще чуть ли не екатерининских времен, с ухоженными круглыми английскими лужайками, могучими дубами и светлыми чистыми березовыми рощицами. Аккуратные дорожки из песка и гравия были укутаны густыми кустарниками пузыреплодника с гроздями сухих соцветий и колючим шиповником. Тихая речка (разумеется, Черная!) покоилась в заболоченных, поросших осокой берегах, то пропадая в густом подлеске черемухи и ракиты, то вытянувшись во всей красе на добрый километр в топкой низине, вдоль высокого холма. Через речку перекинуты были горбатые мостки, с которых рыбаки удили рыбу.
За пределами парка лес дичал. Сосны и ели стояли угрюмо и не располагали к сентиментальности. Если в центральном парке хотелось обнять дуб, чтоб напитаться его доброй и животворящей силой или повалиться спиной в шелковистую траву, то на окраинах деревья неприветливо распахивали свои колючие объятья. Чужаков тут не любили. Под кронами огромных елей всегда было сумрачно и сыро. Мягкий зеленый мох скрадывал шаги, пружинил, чтобы вдруг предательски провалиться до колена, выдавив наружу черную жижу. Невидимая паутина застревала в ресницах, а в волосах на голове «лосиные вши» упрямо прокладывали путь сквозь волосы. Редкий дятел барабанил в тишине, издавая время от времени резкие монотонные неприятные звуки. Тишина давила. На душу ложилась та особая сосредоточенная мудрая грусть, которая не покидает человека на краю света, когда он совсем один и не перед кем изображать из себя невесть что.
Вот в эту сказку я, школьник ленинградской средней школы, и окунулся. Шесть раз в неделю. Пять – вечерами, воскресенье – утром. Суббота – выходной.
Первую тренировку я запомню на всю жизнь. Тренер Николай Михайлович Яковлев (Никола, будущий заслуженный РСФСР) построил наш отряд на плацу перед одноэтажной лыжной базой, представил новенького, то есть меня, и дал задание: шесть километров бегом по известному маршруту, в любом темпе, а потом – футбол.
Мы стартовали дружно, но я вскоре вырвался вперед, успев заметить удивленные лица товарищей. Вскоре я понял, почему они удивлялись. Где-то метров через пятьсот я дышал, как загнанная лошадь, и меня начали настигать опытные бегуны. Они весело оглядывались, некоторые махали рукой. Через километр я совсем сдулся и перешел на шаг. Меня нагоняли аутсайдеры и сочувственно показывали дорогу. Наконец догнал последний – рыжий пацан в мокрой футболке и драных рейтузах. Поравнявшись, он тоже перешел на шаг.