Наша дружба с Максимом заканчивалась. Я стал стесняться его. Он это заметил, но не обиделся, а пытался примириться. Это было еще ужасней.
– Зачем ты унижался? Ты что сам не мог нарвать этих проклятых груш?
– Я не могу. Честно. Не могу залезть в чужой сад. Страшно. А груши такие сладкие.
– Да ведь он же унижал тебя!
– Да пусть. Он глупый. Не обращай внимания.
Ничего себе «не обращай». Меня выворачивало наизнанку. Серега Петров в своем жлобском самодовольстве возмущал меня не меньше, но по пацанским понятиям мне нечего было ему предъявить. Дракончика он искренне презирал и не мог понять, что нас может связывать. «Он же за рупь удавится! – кричал Серега возмущенно. – Что ты с ним ходишь?»
Что я мог ответить? Что с Максимом я разговаривал на языке, который был недоступен Сереге?
И все-таки я выбрал Серегу.
Уже в Ленинграде, осенью, после тренировки, Дракончик грустно встретил меня в раздевалке. Мы были одни.
– Ты стесняешься меня? – спросил он.
– Ты что, сбрендил? – с жаром воскликнул я.
– Стесняешься.
Я боялся взглянуть ему в глаза. В них была и боль, и грусть, и какая-то недетская усталость. В руках он вертел пластмассовую кружку от термоса.
– А помнишь, как мы с тобой на великах на Ладогу ездили? В мае, помнишь?
– Помню, – буркнул я.
– Мы тогда поклялись, что будем друзьями.
– Мы и сейчас друзья.
– Я больше не приду на тренировки, – вдруг сказал он. – И мама сказала, что она согласна. Учиться буду. Мне поступать надо. Ты приходи в гости.
С возрастом я понял, что Бог дает нам в попутчики разных людей с умыслом, и поэтому внимательно вглядываюсь в каждое новое лицо. Какое послание человек принес мне, чем я могу быть ему полезен? Все попутчики, с которыми я прожил часть своей жизни – мои родственники. Я благодарен им и хочу извиниться перед теми, кого обидел вольно и невольно.
Максима вспоминаю с нежностью и грустью. Где ты, Дракончик? Надеюсь, все у тебя хорошо.
Вообще в спорте отношения выстраиваются в соответствии с табелью о рангах. Чемпионы тянуться к чемпионам, середняки к середнякам, а внизу копошатся остальные. Наши признанные чемпионы Юрка Орехов и Валерий Корявкин и приезжали из города на тренировки особняком и уезжали в гордом одиночестве. Даже если в 476-м автобус на остановке набивалось десять орущих, хохочущих, пихающихся наших, чемпион садился у окна и помалкивал всю дорогу. Мы все им прощали. Они были недосягаемы. Вообще, спортивный талант – это тайна. Можно изводить себя до полного изнеможения тренировками и едва взобраться на уровень первого разряда, а другой тренируется играючи, с удовольствием и, глядишь, уже мастер!
Каждую зиму Юрка и Валера становились чемпионами Ленинграда, и Никола в них души не чаял. Лучшие лыжи – для чемпионов, первые гэдээровские лыжероллеры – тоже для них! Тренировались мы на равных, но побеждали всегда они. Валерия скоро взяли в спортивный интернат, а Орехов Юрка остался с нами до конца, то есть до конца десятого класса, потому что не хотел связывать свою жизнь только со спортом.
Для меня Юрка был небожителем, но дружить с ним я бы не смог и не хотел. Слишком много на нем было позолоты, слишком уверенно он чувствовал себя на пьедестале. И не пробьешься к сердцу. А дружить без полной отдачи и искренности я не мог. Мне нужна была непременная клятва верности, скрепленная кровью, непременный Орден Дружбы на грудь после совместных героических испытаний. Пафоса во мне всегда было много. Женская часть моей натуры всегда требовала верности и доказательств любви. Я был ревнив в дружбе и порой жесток. Может быть, меня отчасти оправдывает то, что я сам отдавался дружбе полностью и берег ее до полного истощения ресурсов. У нас в тимуровском отряде существовал ритуал, который не раз спасал нас от полного распада. Если возникала ссора, ритуал требовал, чтобы обидчик слегка дернул за ухо противника, а тот в свою очередь сделал тоже самое с ним. Ссора в этот миг прекращалась и враги обнимались. Я бесчисленное количество раз дергал за уши Китыча и Темку и, хотя примирение не всегда было полным и искренним, узы товарищества не рвались и раны заживали быстрее. Но это к слову.