– Так вступай.
– В комсомол? – Китыч скорбно вздыхал. – Не могу брат. «Капитал» Маркса так и не осилил. И портвешок люблю, грешным делом. Но мы, старики, верим в вас, молодых.
Кто научил Кита этому цинизму? Никто. Жизнь сама научила.
Но тогда, в седьмом классе, мы взволнованно вглядывались в маленькую книжечку с вклеенной фотографией и чувствовали, что вот это уже серьезно, что это не красная тряпка, обмотанная вокруг шеи, что мы приобщаемся к этим гулким коридорам в величественном здании райкома, к этим загадочным кабинетам с непременными портретами вождей, где вершились дела государственной важности, к этим подтянутым молодым людям в серых костюмах, которые с озабоченными серьезными лицами снуют из кабинета в кабинет, не замечая случайных посетителей, но кивая только своим, посвященным в тайну власти.
Власть уже тогда кольнула меня. Больно. Я вспоминал конопатую девку за кумачевым столом и пытался понять, как смогла она проникнуть в эту таинственную цитадель, как умудрилась занять место за столом, которое позволяло ей задавать всякие дурацкие вопросы таким олухам, как я. Из чего они сделаны, эти конопатые? В чем их сила?
С Китычем на подобные темы говорить было бесполезно. Он смотрел на свой дальнейший жизненный путь доверчиво и просто – куда кривая выведет. Лишь бы не учить монолог Чацкого или отрывок Толстого «После бала». Власть он считал привилегией избранных, загадочной, враждебной силой за кремлевским забором, и чурался ее, как его предки крестьяне чурались сначала управляющих-немцев, назначенных из Лондона помещиком, а потом уполномоченных райкомов и губкомов, от которых, кроме неприятностей, можно было ждать только крупные беды.
Так на Народной думали многие. И не только подростки, но и их родители. Советская власть была от Бога. Ее не выбирали, она сама спустилась откуда-то сверху семьдесят лет назад в блеске салютов и дыме пороха, в окружении дивных героев на горячих конях, в кожанках, с саблями. Спустилась, чтобы поведать людям истину и втолкнуть необразованных дураков в счастье. Ее ругали, ее не любили, ее высмеивали, но к ней бежали при первой опасности, и она могла по-отечески надрать уши, но и помочь могла, могла защитить. Но, главное, она была нетленной и в сути своей безгрешной, потому что не от мира сего. Да, в каких-то мелочах она допускала ошибки, иногда досадные и болезненные, но они искупались могучим разумом и волей того, кто лежал в волшебном гробу в центре Москвы и отдавал тайные приказы прямо в Политбюро. Мы знали, что он живее всех живых и что он все видит. В минуту отчаянья старые большевики вспоминали его, и он утешал их новыми чистками, новыми расстрелами и новыми статьями уголовного кодекса.
Отныне я носил на груди значок с его ликом не с ребячьей, беззаботной радостью, как когда-то значок октябренка, а с привкусом взрослой суровости и беспощадности бойца за правое дело.
Такие, как я, вообще были падки до суровости и военной формы. Простое не выстраданное счастье казалось нам незавершенным и неполноценным. Без значительности дело становилось пустым. Распустив тимуровский отряд, я чувствовал себя первое время никчемным. Двор без шпионов и предателей был праздным, лес без призраков войны скучным. Только спорт смог вернуть необходимую цель и самоуважение.
Глава 19. Опять девчонки
К исходу восьмого класса я мог с уверенностью рапортовать – задача успешной социализации во враждебной среде выполнена! Штирлиц вошел в доверие. Комсомольский значок на груди и короткая стрижка удостоверяли его благонадежность. Связей, порочащих его, он не имел, с товарищами по классу и учителями поддерживал ровные, товарищеские отношения. Отличный спортсмен! Чемпион школы и Невского района по лыжам. От троек в четверти избавился, неоднократно награжден благодарностью классной руководительницы за блестящие проведения политинформаций.
С правдоискательством было покончено! С бунтарскими настроениями тоже. Примерный мальчик Микки, кажется, теперь мог сказать уверенно – жизнь удалась!
Оставался один пунктик, который отравлял жизнь – девчонки.
Я, конечно, не претендую на роль редкого урода, если признаюсь, что мне нравились странные девчонки. До сих пор (!) я завидую парням, которые в правильном возрасте (18 лет!), в правильной обстановке (например, летом, на даче), правильным образом (нежно, трепетно, ласково, умопомрачительно и безболезненно) трахнули правильную, невинную девушку и вскоре стали ее примерным супругом. Совсем уж правильные особи впервые трахнули свою супругу после ЗАГСА и свадебного застолья в теплой чистой постели с нежными словами «люблю до гроба».