Увы, это не про меня. Во-первых, трахаться я хотел уже… ну очень рано. Во-вторых, невинные и правильные девушки меня почему-то не привлекали. Отличница Маринка Богданова, вполне себе симпатичная дивчина, привлекала мою грешную плоть не больше, чем школьная уборщица Люба. Зато Ленка Везушко после известного сексуального скандала прочно прописалась в моих порочных фантазиях. Меня напрочь убивала простая, в сущности, мысль, что вот я, примерный советский школьник, который чистит по утрам зубы и принимает душ, который сморкается в носовой платок и стесняется рыгнуть за столом, который взволнованно рассказывает перед классом как унижают негров в Америке, возьмет и снимет с девочки трусы. Стыдуха-то какая! Фу!
А ведь очень хотелось!
Ну, не с отличницы, конечно. Отличницы раздевались после свадебного застолья сами, аккуратно складывали платье на спинку стула, осторожно ложились на спину, раздвигали ноги, закрывали глаза и протягивали руки к молодому мужу, который нежно накрывал собой тело супруги. Отличницы в школе вообще мало интересовали мальчишек с норовом самцов. Отличницы были предназначены в будущем для отличников, а пока набирались знаний, чтоб передать их своим детям. «Оторвы» в коротких юбках и с глазами, в которые боялся заглядывать сам директор школы, в восьмом классе казались мне ведьмами. Я краснел и опускал голову, едва их завидев.
А любовь? Любовь ушла. Далеко и надолго. По крайней мере, я не помню ее ни в девятом классе, ни в десятом. Мой университетский друг, Андрей, так же бесплодно проскочивший этот возраст, как-то на полном серьезе сказал, что вся жизнь человека зависит от того, любил ли он в 16 лет или не любил. Любил? Значит, нормальный, и жизнь будет нормальной, без особых падений и взлетов. Не любил? Будешь догонять свою любовь всю жизнь. И хорошо, если Господь наградит, наконец, достойной, любящей женщиной, которая вернет тебе растоптанный в юности аленький цветочек и избавит тебя от злых чар колдуньи-судьбы.
Уже много лет спустя я спрашивал Китыча, от которого женщины шарахались всю жизнь, как от огня, пока он не нашел свою половину уже в 50 плюс, любил ли он в шестнадцать. Китыч задумался.
– В шестнадцать? Это, значит, в «путяге», на втором курсе? В колхозе, помню, заступился за девчонку перед местными архаровцами. Даже на нож пошел против одного урода. Вырубил его. А она смотрела…
– Ну?!
– Что ну? Я был типа герой в ее глазах.
– И?
– Ничего. Мы с Коляном запьянствовали тогда, а потом в город вернулись…
Жизнь Китыча, правда, можно назвать одним сплошным, затяжным падением; догонять свою любовь ему и в голову не приходило. А вот я, пожалуй, в теорию Андрея вписываюсь. Любовь свою после десятого класса я искал лет пятнадцать, правда и наградил меня Господь щедро, слава Ему!
Но это уже совсем другая история.
С женщинами не только у меня, но и у всех моих друзей (а их пятеро!) было не просто. Догадываюсь – потому они и мои друзья. Других не чаял и благодарю за них Бога. И все-таки, люди МОЕГО круга всегда были малость того… ненормальны. То ли я к ним тянулся, то ли они ко мне. С нормальными мне было скучно.
Нормальные пацаны, школьные, спортивные, дворовые товарищи, однажды влюблялись и однажды объявляли о своей свадьбе. «Ты слышал? Витька Колесов жениться на Таньке Силантьевой! Уже и заяву в ЗАГС подали. Говорят, Танька залетела. То-то ходит – рожа довольная. Наверное, теперь отсрочку дадут от армии».
Витька, разомлевший от счастья, от июльской жары, на скамейке дает интервью желающим.
– Свадьба в «Чайке». Папаша ансамбль пригласил. Обещает мотоцикл купить.
– Витька, да ведь хомут! Не боишься?
Витка довольно хрюкает. Видно, что хомут ему в пору и не жмет совсем. И говорит уже как взрослый.
– Пора. У нас приплод уже намечается. Да и 19 уже.
А вот мой друг Андрей, студент университета, на ту же тему, в том же возрасте, после двух кружек пива в Петрополе:
– Нам нельзя жениться. Наша невеста – литература. Желанная, прекрасная девственница, которая ждет, когда мы грубо возьмем ее талантом и силой. А пока мы только дрочим. Спорим, мечтаем, пытаемся что-то изобразить… А сами боимся. Страшно. А вдруг не получится?
– А вдруг не получится?
– Получиться! Трахнем ее так, что за океаном слышно будет, как она кончает.
Не знаю, как за океаном, но в СССР литература была девой строгих правил и охотно давала только членам партии, которые умело соблазняли ее фантазиями в стиле социалистического реализма. И кончала она только с благословения писательской организации. Мы и в этой среде были чужими.