Советская власть вообще любила бороться. И за права негров в Америке, и за высокие удои на Тамбовщине. Только вот за себя, родимую, не смогла, когда в 91-м бесславно закончились ее дни.
С православными праздниками в Острове власть боролась оригинально. Накануне Пасхи, вечером, особо ретивых забирали в кутузку. Официально – за распитие спиртных напитков. Выпускали, когда крестный ход заканчивался и религиозный дурман якобы выветривался из хмельных голов. Любопытно, сколько атеистов таким образом воспитали районные власти? Если, конечно, смысл подобных мер заключался в этом… Пытаюсь представить себе эту картину. Протрезвевшего Ваську выпускают из кутузки поздней ночью. С трудом дождавшись утра, он бежит в районную библиотеку и умоляет дать ему почитать Маркса или Ленина. Прочитав полглавы, он откладывает книгу и гневно смотрит в потолок: «Так вот в чем дело! Тебя нет, а я-то, бабкой одурманенный, верил. Эх…»
Впрочем, и «верующие» часто не понимали толком, во что верят.
В деревнях престольные праздники отмечали с былым размахом, но при этом никто толком не мог разъяснить, о чем, собственно, шла речь: «Храл? – отвечала на мои настырные вопросы бабка, – так ведь это праздник! В нашей деревне его спокон веку отмечают. Значит, так надо. А почем я знаю, почему так называется? Тебе зачем?» На Троицу садились в телеги и ехали на кладбище. Пили за умерших, как за живых, и так усердно, что многие отсыпались прямо на могилах. Возвращались же с березовыми вениками и с пучками белых цветочков – бессмертником – которые, опять же по старой и мудреной традиции, засовывали в избах куда попало. Считалось, что, если цветочки не завянут вскоре – быть счастью и здоровью в доме! Волшебный край, воспетый Пушкиным! Уже с полсотни лет прошло, как страна бодро и с песнями шагала в будущее путем Прогресса, а на Псковщине, в полях, во ржи, до сих пор обитали русалки и поздней ночью, в полнолуние, лучше было туда не соваться – защекочут до смерти! (Никак не мог взять в толк, как они передвигаются в траве со своими рыбьими хвостами!) В лесах, несмотря на усердные труды пропагандистов из общества «Знание», так и не перевелись лешие и кикиморы, в прудах мирно кимарили, дожидаясь рыбаков, водяные, а убив змею, человек скидывал с плеч сорок грехов без всяких индульгенций, покаяния, строгих постов и молитв.
При этом на 1 мая и 7 ноября колхозники собирались за обильным столом, чтобы выпить за мировую революцию и дедушку Ленина! Что происходит с мозгами человека, когда он утром идет на воскресную службу в церковь, а потом садиться за стол с родней и пьет за победу богоборческой власти? Правильно, мозги отказываются работать. Человек продолжает есть, пить, спать, работать, но перестает думать. Пусть в Москве думают. Им виднее.
Русская деревня после Хрущева была похожа на неоднократно и жестоко изнасилованную бабу, которую, наконец-то, оставили в покое, и она медленно приходила в себя. Былая красота так и не вернется к ней. Потухли глаза, в которых навсегда застыл испуг, иссякла сила, питавшая государство веками, угасла вера, указывающая цель и смысл.
В 60-е государство убедилось, что взять уже нечего, и надо спасать. В 70-е в псковскую деревню хлынули деньги.
Вспоминается в связи с этим картина: в стойбище чукчей с большой земли привезли спирт. Начался долгожданный праздник, который, по словам Гоголя, потерял конец свой.
Колхозники жадно обогащались. В каждом дворе в 70-е стоял мотоцикл, в зажиточных семьях на парадном месте, чтоб от зависти сдохли соседи, сиял новенькой краской автомобиль, который хозяин каждое утро заботливо протирала мокрой тряпочкой. Хозяйки ревниво отслеживали, у кого какой холодильник или стиральная машина появились в доме, чтоб купить лучше. Дороже! Хороший тракторист в ту пору на посевной получал по 600 рублей в месяц, а мог догнать и до 1200. Доярки получали по триста. Городские по-прежнему пытались задирать нос, но получалось неубедительно. Теперь деревенский, сев за руль «Волги», задирал ноги на руль и насмешливо посматривал на городского с книжкой. Ну да, с такой зарплатой только книжки и читать.
Советский кинематограф, обращаясь к деревне, становился похож на сентиментального московского интеллигента, который хнычет в кинокамеру о своих выстраданных необыкновенных чувствах к простому человеку. Писатели-деревенщики пытались разбавить этот приторный сироп правдой-маткой, но находили сочувствие только у правдолюбцев. Партийные товарищи «деревенщиков» недолюбливали. Считали, что они того, перегибают.