Рекс, немецкая овчарка, был в нашей компании самый благоразумный и дисциплинированный пес, который любил Наташу, но признавал главенство Лены и ко мне относился в зависимости от ее расположения.
Жили сестры в соседней деревне на берегу реки в старом доме, который достался отцу по наследству. Отдыхали на Псковщине впервые, скучали и обрадовались мне, как забавной игрушке, которая могла скрасить скуку.
Моя тетка недолюбливала сестер и побаивалась Ленку, которую называла цыганкой и «ведьмячкой». Мне она говорила на полном серьезе.
– Ты с ней в лес не ходи. Заведет куда-нибудь, да и бросит дурака в болоте. Видел, какие у нее глазищи?
Видел. Когда тебе 16 лет, то ты и сам не против, чтобы красивая ведьма утащила тебя в болото, но Ленка и правда вызывала во мне робость. В ней была какая-то необузданная властность, которая требовала узды. Как и всякая женщина, она томилась на свободе. Она словно ждала, что появиться, наконец, смелый и сильный джигит, который усмирит ее дикий норов, покорит своей воле и введет ее, покорную, в свое стойло.
А тут я. Совсем не джигит. Мальчик, который скорее ждет, когда его самого отведут в стойло, чем будет лезть на рожон или, что еще страшней, под юбку. Правда, будущий Олимпийский чемпион. Отличник (почти). Говорят, что даже симпатичный.
Что взять с такого? Несколько дней Ленка приглядывалась ко мне, задирала и шпыняла, притворялась равнодушной и холодной, злой и сентиментальной, пока не поняла, все в пустую и даже хуже – я потянулся к младшей, поскольку нуждался в сочувствии и ласке.
Мы встречались на маленьком пляже, а потом шли в дом и там пили чай, играли в карты или в монополию, иногда с дедушкой Палей, соседом, иногда с его внуком, Васей – мальчиком робким, с белой, как одуванчик головой.
Наташа смеялась, дрыгала под столом ногами, пытаясь достать мои, показывала мне язык, вообще кривлялась, а Ленка смотрела на сестру удивленно, хмурилась и раздраженно обращалась ко мне.
– Ну, ты долго еще будешь думать? Философ. Ходи давай.
– Да пусть думает! – вступалась Наташка.
– Ой, а ты помолчи! Нашлась заступница.
Я торопливо ходил. Однажды я играл босиком и наши с Наташкой ноги столкнулись под столом, и не разбежались в разные стороны, но сначала застыли в сладком ужасе, а потом стали осторожно тереться друг об дружку – все настойчивей, сильней, все бесстыдней… Над столом наши лица не смели смотреть друг на друга и были бледны и сосредоточенны, а под столом ноги яростно совокуплялись и остановить их было невозможно!
После игры, прощаясь на крыльце, я старался заглянуть в Наташкины глаза, чтобы понять, насколько глубоко мы пали – может быть это была детская игра и ничего больше? Но тогда зачем она так старательно, так испуганно прячет взгляд, почему краснеет? Почему у меня дрожат колени, и я боюсь смотреть в глаза старшей сестре, которая уже о чем-то догадывается? Но о чем? Разве наши с Наташкой ноги под столом говорили о любви? Разве любовь – это когда ты сгораешь от страшной тайны и хочешь гореть в ней вечно?
Поздним вечером, лежа на сеновале, я прямо физически ощущал прикосновение Наташкиных ног – теплых, преодолевающих робость силой мощного, древнего желания, которое сильней страха, сильней стыда, сильней любого осуждения.
Днем мы с Наташкой прятали свои чувства, как шпионы, лишь в редкие секунды, за спиной сестры, обменивались молчаливыми острыми жадными признаниями, что ждем с нетерпением, когда сядем за карточный стол и продолжим свою изнурительную сладкую любовную игру.
Но всему приходит конец. Однажды, на четвертый день, кажется, мы играли втроем, в молчании, слушая рассеянно по радио сводки с полей.
Я кидал карты невпопад, Наташка тоже, Ленка, наконец, возмутилась.