Так ведь нет! От меня требуется, чтоб я терпел все невзгоды и лишения, а если понадобиться, то и отдать жизнь, ради того, чтобы в будущем лысый в фольге и с антенной на голове жил припеваючи. Жрал от пуза, пил и думал: «Куда бы еще полететь? Может быть к Альфа-Центавре? Говорят, там пиво бархатное лучше». «Не мы увидим это! – с какой-то извращенной торжественностью любили повторять марксистские мазохисты, – и не мечтайте! Работайте, работайте! Кто там отстает?»
Мы с Китычем даже поразмышляли по этому поводу на нашей любимой скамейке под черемухой. Он выслушал меня с сочувствием и молвил.
– Чтоб не обидно было – купи бутылку и выпей. Все равно ничего лучше в этой жизни никто не придумал.
Глава 23. Сашка и Китыч
Особенно сблизились мы с Сашкой в десятом классе. Летом у него случилась трагедия. В июле к нам в спортивный лагерь приехал Сашкин отец и вместе с ним старший сын Валера – красивый парень, недавно вернувшийся из армии. Приехали, чтоб проведать Сашку и отдохнуть на берегу озера. Там и произошла беда. Во время подводной охоты с гарпуном Валера нырнул в глубину, а вынырнул с белым лицом, выпученными глазами и тут же пошел ко дну. Сашка в кровь раздавил свои губы, делая искусственное дыхание брату. Тщетно. В лагерь привезли тело, завернутое в брезент. Отец был страшно спокоен, двигался заторможено, как зомби, и все время тихо повторял: «Спасибо ребята, спасибо». В мертвом молчании ребята погрузили труп в кузов грузовика. Отец поблагодарил нас, залез в кузов и «газон» с ревом повез страшный груз в Ленинград. Сашка из кабины так и не вылез, ему вкололи лошадиную дозу успокоительного, и он сидел, тупо глядя себе в ноги.
Отходил он больше года. А когда вернулся в норму, потерял былую беспечную смешливость. Смех его стал грустным, а в глаза то и дело возвращался ужас того рокового дня, когда он увидел всплывающее из темной глубины белое лицо брата. Умолявшего о помощи?
Это была уже не первая моя близкая встреча со смертью. В пятом классе в больнице умерла моя бабушка, еще раньше, в четвертом, во двор въехала машина с гробом, в котором лежал наш ровесник Петька Харитонов. Все окна распахнулись, десятки голов высунулись, но мало кто вышел. Тетки плакали. Дети жались друг к другу. То, что вчера было всем знакомым шепелявым Петькой с выбитым передним зубом, стало не Петькой, а какой-то ужасной, желтой куклой с закрытыми глазами и вдавленными щеками. И за тысячу рублей я не смог бы подойти к гробу.
Явление смерти в детстве ужасно, но полностью непонятно, как леший в темном лесу. В юности вдруг впервые понимаешь, что все это каким-то боком касается и тебя.
В советское время (говорим про 70-е годы) к смерти относились, как к постыдному родимому пятну капитализма – да, существует еще, но советские ученые непременно что-то придумают и она либо исчезнет, либо сделается не страшной, не тягостной. Без крестов и могил. Без гробов. Без отпевания и душераздирающего плача. Человек, выполнив свои земные обязанности, просто заснет в кровати с благодарной улыбкой на устах, покрытый переходящим красным знаменем родного завода, и дела его и память о нем будут жить в сердцах близких товарищей вечно. Сильных же мира сего уже сейчас отправляли в последний путь с таким пафосом, что впору было завидовать, а не плакать.
Сашкино горе сблизило нас. На некоторое время Китыч стал для меня соратником по чреву, а Коновалыч – по духу. Это трудно объяснить, но человек, переживший сильное страдание, трагедию, всегда становился для меня интересен. Словно он заглянул за ширму реальности и увидел то, что в повседневной жизни мы не видим и не хотим видеть. Что – вот она, смерть, совсем рядом. Сашка даже ее пощупал, даже попытался отогнать, чуть не сломав грудную клетку брату, когда делал яростный массаж сердца. Она сидит за плечами, когда мы выходим на улицу, прыгаем в воду, кушаем шашлык, когда смешно пытаемся ее игнорировать в разговорах, когда трижды плюем через левое плечо, когда отворачиваемся от кладбища. Когда бежим от нее, как сумасшедшие, задыхаясь и не оглядываясь, а на финише она встречает нас глумливым оскалом и распахивает объятья. Я слышал, что мадам Шанель, умирая, так крепко сжимала краешек своего любимого платья, что санитары с трудом могли разжать ее пальцы. Какой убийственный приговор человеку, который цепляется, как клещ, в земную жизнь, полагая, что в ней можно обрести смысл или иллюзорное подобие бессмертия. Какое глумление над несчастной и убогой душой, которую всю жизнь держали в черном теле, наряженным в блестящие наряды!