Вспоминается в связи с этим еще один эпизод из моей жизни. В середине 90-х, когда только зарождалась бульварная журналистика, моя газета проводила опрос среди известных людей Петербурга: «Где бы вы хотели быть похороненными?» Отвечали в основном с юмором, но один упитанный бородатый тележурналист впал в истерику: «Что за вопросы?! Я никогда не умру! Понятно вам?!» Слава Богу, он до сих пор жив, но я не об этом. Отгоняя самый главный для себя вопрос, человек пытается превратиться в безмозглое животное, но, увы, остается при этом человеком! Только с глубоким неврозом, который пытается излечить беспрестанной болтовней о творческих планах, угрожающей миру экологической катастрофе, перенаселении, однополых браках, демократических ценностях и о том, как он счастлив, получив заветную роль в кино!
Сашка, повторяю, излечился от этой слепоты тогда, на озере, навсегда. Стал ли он от этого счастливее? Нет. Стал полноценнее – это точно. Стал человеком, который осознает трагичность, но не безысходность земного бытия, который способен глубоко переживать счастливые дары судьбы. А какое блаженство были наши вечерние разговоры где-нибудь в полях или в лесу, когда мы задавали вечные вопросы не столько себе, сколько самому Господу Богу и Он отвечал нам волнующим ароматом талой воды в канавах, мерцающим блеском звезд в лесном озере, жалобным криком чибисов, невидимых в чернильных сумерках полей… Разве это острое переживание бытия, это восторженное ликование молодой души можно сравнить с триумфом, когда победитель выходит на сцену, чтоб получить награду? В первом случае вами любуется сам Бог, распахнувший для вас свои богатства, во втором на вас завистливо смотрят разряженные и пьяные коллеги, которым вы только что утерли нос, размахивая над головой хрустальной статуэткой.
С Китычем хорошо было лежать на зеленой травке под нашей любимой черемухой и вспоминать, как мы выпили с ним на двоих в Новый год четыре бутылки вина, а потом во дворе подрались с какими-то залетными пацанами и обратили их в бегство (а потом блевали этим портвейном полночи, но это к слову). Иногда я в шутку называл Китыча своим Санчо Пансой, но теперь вижу в нем скорее гоголевского Остапа, не ко времени родившегося. Натура абсолютно бесхитростная, верная, доверчивая до глупости, сильная во время ратных подвигов и бессильная в мирное время, когда власть берут ловкие проходимцы и подлецы. Это про Китыча, когда Гоголь, живописуя бурсу, рассказывал, как провинившийся Остап покорно ложился под розги, в то время как Андрий, главный затейщик проказ, ловко их избегал (увы, про себя, окаянного, говорю). Настоящий богатырь, играючи владевший двухпудовой гирей, выносливый и неприхотливый в походе, бесстрашный в драке, он в мирную минуту тут же падал на диван и поднять его с него могла только хорошая выпивка. Сам он любил повторять (опять же по Гоголю, которого любил), что это «козацкая лень». Усвоив детстве и отрочестве незатейливые правила жизни, Китыч неукоснительно следовал им всю жизнь. Мама научила его, что нельзя показывать на человека пальцем и вот однажды, уже во взрослом возрасте, мы чуть не подрались, когда я, увлекшись в споре, стал тыкать на него пальцем. Мама же успела привить ему уважение к хлебу – никогда в жизни он не выбросил в ведро недоеденный кусок. К сожалению, это почти все, что успела мама. Отеческие предания, мудрые народные традиции, красивые обычаи, незыблемые нравственные законы, освященные Црковью, все, что простая душа принимает на веру, все, что оберегает и морально скрепляет человека всю жизнь – все прошло мимо Китыча.
Беда в том, что такие натуры, как у Китыча, вырубаются в детстве и отрочестве исключительно топором, в молодости уже поздно! Мягкую нежную натуру можно отшлифовать даже в зрелом возрасте высоким искусством, музыкой, литературой. Китычей в зрелом возрасте можно отодрать только наждаком, но с кровью и непредсказуемым результатом.
Что привила Китычу советская власть? По-настоящему, на всю жизнь, только безответственность. Когда грянул капитализм и стало «каждый за себя», выяснилось, что Кит, а вместе с ним и миллионы подобных, «за себя» не могут. Им нужен был профком, чтоб получить хорошего пинка под зад, строгий участковый милиционер, чтобы нагонял страху. Им нужен был коллектив, в котором они в советские годы научились топить всякую инициативу и ответственность за свою судьбу. В коллективе рождалась та жидкая, расхлябанная, трусливая и инфантильная субстанция, которая должна была цементировать советское государство, но которая растеклась вонючей лужей при первом же ударе грома.