Мать Китыча жизнь свою бедовую (включая немецкий плен, когда она, будучи десятилетней девочкой, батрачила на немецкого помещика в Латвии) принимала с бесшабашным смирением и умела заразительно смеяться до последних дней своих, когда была уже смертельно больна. Она принимала на веру абсолютно все, что обещала власть – коммунизм, так коммунизм, перестройка, так перестройка, Царствие Небесное, так Царствие Небесное, – радовалась каждому дню, быть может потому, что прекрасно помнила, как горек был батрацкий хлеб у немецкого бауэра. На Пасху она красила яйца и ехала на кладбище помянуть усопших родных, на ноябрьские праздники вместе с родней пила водку за Ленина и Сталина. При этом и о Пасхе, и о революции имела приблизительно одинаковое представление.
Отец, недоучившийся художник, пьяница и матерщинник, находил отраду в глумлении над всем, что увидели его глаза. Он рисовал едкие карикатуры на своих соседей, на меня, на Китыча – кто подвернется. В мирное время, когда он не пил по несколько недель, в нем просыпался проповедник, исповедующий заповеди европейского гуманизма, в запоях он становился буяном и тогда вся лестница слышала яростный рев и матерную ругань, и соседи весело сообщали друг другу, что «Ванюша развязал». Иногда Ванюша допивался до чертиков. Однажды я видел, как тетя Катя с истошным криком сбегала вниз по лестнице. За ней с ножом ковылял пьяный супруг. Увидев, что жертва уходит, он метнул, как заправский спецназовец, столовый нож в спину жене, но промахнулся и зарычал от ярости. Другой раз я видел, как тетя Катя гналась с колотушкой за мужем до самого первого этажа. Накануне она хвасталась всем, что справила супругу новой зимнее пальто. Недолго Ванюша красовался в нем перед завистливыми собутыльниками. Как-то вечером он не вернулся с работы домой. На следующий день вернулся, но в драной фуфайке. Остальное я уже рассказал.
Школа? Школа восемь лет подряд твердила, что все мы вышли из говна в 1917 году, так что нечего кряхтеть и задаваться.
Так получился Китыч. Таких было много. Подвид гомо советикуса – гомо раздолбай. Беспомощные мечтатели, ленивые гедонисты, праздные и грешные обличители неправды, беспомощные моралисты, наивные терпилы… И горькие пьяницы.
В 1991-м, когда началось Великое оледенение, они были обречены.
Глава 24. Школа
С Сашкой в десятом классе мы вели исключительно философские беседы. Особенно проникновенными и глубокими они становились в лесу, до или после тренировок.
Мы как будто заново вылуплялись с Сашкой из яйца. Переосмыслялось все! Мы словно прозрели всемирный заговор и разоблачали его с неистовой силой, как рабы, вырвавшиеся на свободу и получившие доступ к секретным документам. Один за другим рушились и капитулировали розовые замки, воздвигнутые наспех советской властью – коммунизм пал первым и почти без боя. Просто рухнул сам, под тяжестью собственного вранья. Леонид Брежнев и члены Политбюро вышли из руин с поднятыми руками. На них жалко было тратить патроны. Они были просто «старыми козлами», выжившими из ума, и ничего больше. Ленина мы пока не трогали (страшновато было), но революцию не пощадили, и большевиков тоже. Мы приходили в восторг и трепет, открывая для себя истины, от которых нашу учительницу обществоведения хватила бы кондрашка. Революция – это зло, кровь, разруха и ужас. Сталин – жестокий восточный деспот. Советские выборы – позорная черная комедия. Партийные съезды – фарс. Америка – благословенная страна. «Дип Перпл» – лучшая группа в мире, а Эдуард Хиль – мудило гороховое! И вопросы. Почему Запад живет лучше, чем мы? Почему запрещают рок-музыку? Почему закрыты границы? Почему, почему, почему…
Мне казалось тогда, что я призван открыть людям глаза. Тем более, что моя будущая профессия обязывала.
Все дело в том, что осенью произошла еще одна революция в моей душе: я решил стать писателем. Окончательно и бесповоротно.
…Все произошло неожиданно. Как-то вечером я отложил в сторону сборник северных рассказов Джека Лондона, открыл толстую тетрадь и вывел:
«– Хэл?
Молчание.
– Ты меня слышишь, Хэл?»
Так начинался мой первый в жизни рассказ. Про Хэла и его друга Пола. Они попали в беду на Юконе. Палатка сгорела, собаки убежали, спички отсырели, голодные полярные волки окружили со всех сторон. К тому же мороз под пятьдесят! Что делать? Ситуация была настолько захватывающей, что я не заметил, как за работой пришло утро. Тридцать страниц текста! И каких! Даже бумага бугрилась, как будто схваченная огнем!! Славная была охота! Пять волков погибли под пулями. Одного пришлось зарубить топором. Хэлу матерая волчица прокусила кисть. Одноглазый матерый вожак стаи пал последним, защищая тело волчицы – Хэл пронзил его ножом. Костер разожгли порохом из патрона – последней спичкой! Хэл на всю жизнь запомнил ее голубенький тающий огонек. Спасло тонкое колечко березовой коры, принесенное к дровам случайным ветром. Но самое главное – на выстрелы прибежали старатели из соседнего леса. Ура!