Национальный вопрос в СССР безусловно принимался в расчет, когда речь шла об образовании. Негласные правила были сложны и далеко не всем доступны. На факультете журналистики, знаю, предпочтение отдавалось тем, кто отслужил в армии, кто имел опыт работы в средствах массовой информации, за кого ходатайствовали партийные или комсомольские органы. Два-три человека, как и положено, были рекомендованы другими, не менее важными органами. Соблюдались строгие квоты на так называемых «целевиков». Это были студенты из братских, в основном, южных республик, которые поступали в вуз у себя дома, но заканчивали свое обучения в столицах. Некоторые из них с трудом говорили по-русски. В нашей группе числились три армянина – Рафик, Рудик и Артур – которые безмолвно сидели на семинарах и надменно молчали, если преподаватель имел глупость у них что-то спросить. Процентов двадцать на нашем курсе составляли иностранцы из дружественных стран и стран социалистического содружества. Немало было и рабфаковцев – как правило, это были рабочие из провинции, которые вознамерились стать журналистами. Бывших десятиклассников-ленинградцев было меньшинство.
Впрочем, об этом ли я думал, когда вышел на площадь перед истфаком и полной грудью вдохнул теплый августовский воздух? Нет, конечно.
Я думал о Нобелевской премии, которую получу за гениальный роман, о светло-бежевой «Волге», которую куплю на гонорар и на которой поеду отдыхать в свой загородный дом на берегу озера, о красавице жене, о странах и континентах, которые непременно увижу!
Интересно я отпраздновал свое поступление в университет. Несмотря на протесты матери, я достал с чердака палатку, загрузил в рюкзак свежую телячью печенку, две бутылки портвейна и мы с Китычем отправились ночевать в лес. Душа требовала свободы! До полуночи мы жгли костер, выпивали и яростно спорили о будущем, которое обещало какие-то необыкновенные дары!
– Через год закончу роман, – хвастался я. – Хочешь – посвящу тебе? Войдешь в историю?
– Хочу.
– Ты будешь великим ювелиром! – говорил я горячо другу (Кит заканчивал с моей подачи одиннадцатое художественное училище по специальности «ювелир»). – Согласен? Ну?!
– Согласен. Мы пока с латунью работаем, на конвейере… хочешь, крест православный тебе смастерю? С изумрудами и сапфирами? У меня целая коробка их?
– Хочу!
Два дурака сидят у костра и врут, врут, захлебываясь от избытка щенячьих сил, от жгучего предчувствия необыкновенной радости. Они хотят счастья! Бог смотрит на них и думает: «Дать? Не дать?» Дашь – обнаглеют совсем, не дашь – жалко. Глупые, доверчивые, идут по наклонной дорожке… Хвастунишки. Но – не злые. Пожалуй, дам.
Волшебная ночь! Необыкновенная ночь. Именно такой и должна быть первая ночь студента ЛГУ.
Глава 28. Универ
Помнится, директор десятилетки, которая прочла мою характеристику из 513-й восьмилетней школы, весело покачала головой.
– Ну, прямо хоть в космос посылай! В любимчиках ходил? Ничего, мы тебя выведем на чистую воду!
В приемной комиссии факультета, ознакомившись с моей характеристикой (497-я школа, десятилетка), мне сказали приблизительно следующее.
– У вас мама в этой школе случайно не работает? Нет? Такое чувство словно мама писала про любимое дитя.
Работала моя Программа жизни, которую я принял в седьмом классе. Всем нравится. Конечно, иногда, как в случае со стихами «любимым учителям» к экзаменам, я переслащивал, но все равно срабатывало! Лесть она и в Африке лесть! Я был уверен, что сработает и в университете.
У меня была белозубая, как говорят американцы, «на сто долларов» улыбка, простой, добрый и веселый нрав, я был высокий, симпатичный, спортивный… ну, что вам еще, хороняки, надо?
Не сработало. Я шагнул во взрослый мир и сразу почувствовал его холодок на спине. Таких вот белозубых хитрожопых льстецов тут раскусывали на раз. Тут все было всерьез.
На Народной и в школе мы относились к идеологии и к комсомольской работе, как к дурацкой, но вынужденной обязанности. Это были забавы взрослых, в которых мы участвовали с веселой иронией и смехом, как актеры школьной самодеятельности в «серьезном» спектакле. О Брежневе мы говорили только с улыбкой, о коммунизме с комической торжественностью, на субботник приходили, как на дискотеку.