Как самому широкоплечему в бюро, мне поручили возглавить ДНД, а потом и оперотряд всего факультета. Должность избавляла меня от бумажной рутины и даже придавала некий романтический ореол моей личности. Раза два в месяц я собирал вечером свой маленький отряд возле метро Василеостровская, мы выпивали в парадной по стакану портвейна и шли в райотдел милиции, где нам прикрепляли офицера и поручали блюсти порядок в ДК им. Кирова и вокруг него. Если офицера в наличии не было, мы шли самостоятельно, но уже добавив по дороге еще по стакану, а то и по два. Однажды я увлекся и выпил стакана четыре «Агдама» без закуски. В ДК я ввалился, пошатываясь. Знакомый лейтенант из местного отдела милиции некоторое время хмуро присматривался ко мне, потом отвел в сторону и сказал: «Проваливай домой, пока самого не повязали».
Наивный детский конформизм, который выручал меня в школе, в университете оказался несостоятельным. Играть по-взрослому я не умел, и получал тычки справа и слева. В школе, сделав оплошность, я получал мягкий шлепок по попе, в университете мог запросто получить от действительности пинок под зад кованным ботинком.
В связи с этим не могу не вспомнить поучительную историю.
В моей группе учился парень лет уже двадцати с гаком, успевший проработать в газете своего родного Ельца чуть ли не пять лет. Его звали Юрой. Фанатом своего городка он был законченным. Обожал и певицу Ольгу Воронец. Любимая его поговорка была: «Тула, Суздаль и Елец любят Ольгу Воронец!» Был он высок, худ, с «гоголевским» длинным носом, нескладен, и походил на растрепанную тощую рептилию. К тому же он был несколько косноязычным от природы и чуть заикался. Его бесхитростность обезоруживала, простота часто шокировала. Он мог запросто в коридоре взять за пуговицу пиджака изумленного профессора и отвинчивая ее, весело прогудеть ему в лицо: «Так вот ты какой!»
Одним словом – малохольный. Как всякому юродивому на Руси, ему многое сходило с рук. Он мог позволить себе на семинарских занятиях критиковать Брежнева. Сталина он называл открыто сатрапом. Коллективизацию считал злом. Несколько раз преподаватель «Истории КПСС» в звании майора, честный слуга режима, по-дружески предостерегал Юру: «Не зарывайся». Тщетно. Юра продолжал вещать, как оракул! Кончилось все тем, что однажды меня вызвал к себе в кабинет «на беседу» молодой преподаватель (не буду вспоминать его фамилию) и в лоб спросил, не замечал ли я, что Спиридонов произносит антисоветские речи.
– Не слышал.
– Может быть, он анекдоты антисоветские рассказывал?
– Я не слышал.
– Да он открыто высказывается на семинарах. Как же не слышал?
– Так ведь это же Юра! Он всегда такой, что вы! Он же слегка… чокнутый. Безобидный. И свой!
– Свой? Вы приглядывайте за ним. Это же ваш товарищ, а позволяет себе… Не маленький, должен понимать, что факультет готовит будущих идеологических работников! И мы не позволим… Нужно будет сказать, что анекдоты антисоветские он рассказывал, понятно?
– Да не рассказывал! Честно! Я ни разу не слышал!
Это было мое первое серьезное столкновение со взрослым миром. Я не возмутился и даже не испугался. Там, в загадочных сферах, где обитали Штирлицы, Йоганы Вайсы и полковники Зорины, было видней, как надо. Юрка переборщил, вот и все. Видимо, так же сказали и другие «свидетели». Да и зубы у волкодава по имени КГБ в конце 70-х уже поистерлись – Юрку оставили в покое и он благополучно окончил университет.
Уже в перестройку я узнал кто именно на нашем курсе «стучал». Это были рабфаковцы, приятные веселые ребята, которые неплохо устроились, окончив учебу, по распределению. Разумеется, я сразу стал припоминать, не болтал ли лишнего, общаясь с ними; вспоминал, как они себя вели, не было ли в них лишнего подозрительного любопытства, подлых наклонностей – нет, такие же, как все. Доброжелательные. Симпатичные. Возможно, меня и моих друзей спасало то, что мы с рабфаковцами были разделены незримой, но строгой чертой моральной и интеллектуальной сегрегации и практически не смешивались.