Свернувшись клубком, подставила лицо ночи. Ветер ласково перебирал кудри, звезды рассыпались по небу, мигали с недосягаемой вышины и будто смеялись над глупыми мечтами. Разве можно до такой выси добраться? Это только Хорс бы и смог, а нет его теперь. А то, что привиделось в дыму — может, того и не было вовсе.
Смежив глаза, Беса вновь провалилась в небытие, и снов никаких не видела.
Проснулась от тряски и звона прутьев.
— Эй, девка! Жива ли?
В предрассветных сумерках едва различила склоненное над клетью лицо. Не та полуденница, что насмехалась над Бесой, другая. Лицо скуластое, некрасивое, на шее косой шрам, точно, и вправду, Мехра серпом прошлась. Присев на корточки, протянула плошку.
— Есть хочешь?
Беса глядела волком и молчала.
— Ешь! — сказала полуденница. — Не то до Китежа не довезем.
— Так уж… награду получить охота? — сквозь зубы процедила Беса.
— Мне награда ни к чему, — ответила полуденница. — Мне наказ княжича важнее. А княжич не любит полудохлых да хлипких, ему те, кто поершистее, любы. Ну? Есть будешь?
Беса молча приняла плошку. Варево было еле теплым, а все равно, глотая, Беса давилась от жадности, с наслаждением жевала мясо, ощущая, как в желудке разливается благодать. Войти бы в силу — так и побороться можно. Сбежать, когда улучит момент, или хитростью взять.
— Сбежать думаешь? — полуденница точно прочитала ее мысли, и Беса подавилась последним глотком. — Думаешь, знаю. Напрасно. Клеть заговоренная. Даже такая ведьма, как ты, заговор не снимет и прутья не выломает.
— А если… попробую?
Будто невзначай, Беса выронила глиняную плошку. Та хрупнула, распавшись на осколки. Подхватив один, Беса метнулась к прутьям, ударила наотмашь — полуденница едва успела отпрянуть.
— Так-то за обед благодаришь?! — вскричала, хмурясь.
— Подойди снова! — прошипела Беса, тяжело дыша и продолжая сжимать осколок плошки. — Будет и другой шрам! Может, и кровь пустить удастся!
— Кровь пустишь — тебя мои сестрицы по частям разорвут!
— И лишатся награды, а то и княжьей милости?
Какое-то время они буравили друг друга злыми взглядами. Сердце у Бесы колотилось, готовое выскочить. О том, что будет после гибели одной из полуденниц, не подумалось сразу. А ведь, и верно, не поздоровится. К княжичу ведь можно и калечную доставить, в приказе не сказано — в добром или худом здравии.
Полуденница вдруг запрокинула голову и расхохоталась. Села, скрестив ноги, локтем уперлась в колени и положила подбородок на сжатый кулак.
— С характером ты, девка. Думала, раскиснешь, а ты что арысь дикая! Как зовут-то?
— Не твоя печаль.
— Меня Ивой, — точно не слушая, продолжила богатырша. — Я сестрам своим — старшая. Лишила бы меня жизни, никто не вспомнил бы, что княжичу обещались. Пусть лучше плетьми исполосует или на колесо отправит, а оставлять без отмщения мою смерть не станут. Ты, верно, тоже мстить задумала?
Беса молчала, глядя на полуденницу сквозь спутанные кудри. Та сидела, будто ничего не случилось, в глазах поблескивало любопытство.
— Любила калечного, что ли?
Бесу будто водой окатило. Затрясло, заныло в подреберье.
— Вижу, любила, — задумчиво сказала Ива. — Любовь — она как Сваргов огонь. Нутро выжигает так, что не вздохнуть. И больно, и сладко. И все сделаешь ради любви. Я вот тебя по лесам искала. А ты что сделала бы с сестрами, коли могла? Убила?
— Убить бы не смогла, — призналась Беса. — А кровь пустила, да и отдала во славу Мехре. Пусть навьи сами разберутся, как с вами поступить.
— И то верно, богам виднее, — кивнула Ива и поднялась. В два шага приблизилась к клети. Беса сжала осколок, подобравшись и следя за каждым шагом полуденницы, но не успела заметить, как выхлестнула огненная плеть. Осветились сумерки, точно блиставицами, стегнули болью по деснице. Взвыв, Беса забилась в дальний угол, баюкая обожженные руки. Вторым взмахом Ива вымела из клети оставшиеся осколки, отпихнула сапогом подальше в траву.
— Понравилась ты мне, — призналась. — Не будь отступницей, взяла бы в сестры. Может, и попрошу за тебя перед княжичем. Хочешь?
Беса сплюнула под ноги и оскалилась, чем вызвала новый взрыв хохота.
— Отдохни, девка, — сказала Ива. — До Китежа хоть и близко, а все равно раньше завтрашнего рассвета не прибудем.
Свернув плеть, привесила на пояс, да и пошла прочь. Беса провожала ее злым взглядом, а грудь все равно пекло — куда до такой боли ожогам да ранам! Разбитое сердце — оно всегда больнее прочего будет.