Молчан оскалил желтые зубы и оттяпал второй палец, сразу же стаскивая с него кольцо и пряча за пазуху.
— Можете сказать, мы сами своего рода расхитители могил, — продолжил Хорс, — так мы до простого воровства не опускаемся. Наша с помощником задача — труп в целости лекарю доставить, вот он и рассчитается. А привезем беспалую — как отвечать будем?
Не слушая, Молчан сдирал с головы покойной височные кольца да обруч. Даньша облизал пересохшие губы и зашарил взглядом по могильнику.
Тихо было. Нереально тихо и жутко. Месячный серп спрятался за облачко и, высунув кончик рога, жалобно позвякивал цепочками. Ни ветерка, ни шелеста. Даже ночные птицы умолкли, даже шуликуны в норы попрятались. Будто в тот мертвый полдень, когда налетели полуденницы.
— А лучше, голубчик, — сказал снова Хорс, — вы дайте нам нашу долю людовой соли, мы ее Некрасу передадим вместе с телом. А вы уже, Мехра с вами, забирайте, что взяли, и на том оставим наше недолгое сотрудничество. Сами станем покойных отслеживать, дело не хитрое. А вы…
Выпрямившись, Молчан замахнулся заступом — Хорс только успел присесть. Даньша с визгом отпрыгнул в ежевику и взвыл, наколовшись о колючки. Нового удара Хорс не допустил. Перехватил заступ железной десницей, рванул на себя — Молчан грузно обрушился на лекаря, и оба покатились по земле, кряхтя и отдуваясь, пытаясь сбросить один другого.
— Заступ хватай! — крикнул Хорс. — Заступом его!
— По тебе боюсь попасть, барин! — плаксиво отзывался Даньша, прягая подле, да никак не успевая за борющимися телами. Только замахивался — как Хорс подминал Молчана под себя. Только Молчан одолевал Хорса и наваливался сверху — лекарь опять топил его в грязи.
— Попадешь — так и что? — рычал Хорс. — Сам видел… кто я таков! Не бойся! Ну?!
Свистнул, рассекая воздух, заступ. Волосы на лбу лекаря отнесло ветром. Заступ чавкнул и увяз в земле подле его плеча.
— Другой бери!
Даньша, точно не слыша, пыхтел, пытаясь вытащить заступ.
Умудрившись увести плечо в замах, Хорс ударил Молчана в челюсть снизу. Тот громко клацнул зубами. на губах запузырилась кровь. Вывернувшись, Хорс пнул гробовщика в грудь, и тот повалился навзничь, суча ногами, точно опрокинутый жук.
— Вот теперь! — с торжествующим криком Даньша выдернул заступ и, подскочив, замахнулся.
— Стой!
Парень замер с заступом в поднятых руках. Железная десница Хорса держала цепко, брови сошлись к переносице.
— Сам же велел! — пропыхтел Даньша.
— Раньше велел, а теперь — видишь? Безоружный он, а такого и убить недолго. Нельзя.
— Да как же… — начал было Даньша.
Молчан с утробным рыком подскочил с земли, потянулся скрюченными пальцами к горлу лекаря.
И тут же, всхлипнув, обмяк. Отступив, Хорс видел, как из горла гробовщика вышло острое лезвие. Набежала тень, надломилась посередине, приблизив к лицу огромный лунообразный глаз.
— Мехра! — завопил Даньша. — Помилуй!
И повалился на карачки, роняя заступ и упираясь лбом в раскиданную землю.
Подле единственного глаза богини засверкал второй — поменьше.
«Не. Люблю. Когда. Добычу. Чужие. Забирают», — морзянкой Хвата ответила богиня. Раскрыла рот — оттуда не вышло ни звука. Только повеяло могильным холодом, да выпал под ноги скользкий червивый ком.
Выдернув серп, Мехра выпрямилась во весь исполинский рост, нависнув над Хорсом, точно сухая сосна. И руки у нее были сухие, и козлиные ноги, и высушенное ветрами лицо. Хорс глядел в него без страха — не ведал, что такое страх. В груди было колко и холодно. И досадно, что не смог выполнить задание и что теперь не спасет Василису и не увидит ее живой.
«Тело. Бери», — замигал Хват, крутясь на прежнем месте. — «Кольца. Мои».
Подцепив окровавленным серпом украшения, подбросила вверх, протянула сквозь них звездную нить — те зазвенели, насаживаясь и падая на острые ключицы богини новым ожерельем поверх бус и почерневших от времени пуговиц.
«Помнишь. Что?» — она поддела одну из них, и Хорс узнал пуговку со своего сюртука и нанесенный на нее узор в виде пятилучевой звезды.
— Помню, Мария Евгеньевна, — произнес он тихо. — То я на червенском могильнике оставил.
«Не. Ты».
— Не я, — согласился Хорс. — Василиса. Только не знаю теперь, жива ли она.
«Живая», — последовал ответ. — «Княжича. Дружине. Служит».
В груди точно потеплело. Будто порцию людовой соли пустил по жилам, и стало хорошо-хорошо, светло да спокойно. Вздохнув, Хорс обтер лицо — в том не было надобности, да за круголетье нахватался от люда привычек, все подмечал, копировал, чтобы за своего сойти. Вот и доигрался. Влюбил в себя ничего не подозревающую девчонку, еще и едва под смерть не подвел.