По всему городищу запылали костры, и загустел, потянулся прогорклый дым.
Хорс исправно посещал требища. Там оттирался средь напуганного копыловского люда, здесь подсматривал, подслушивал. Боялся, и вправду, не успеть.
Боги вошли в силу: воплотились, окрепли, несли волю через волхвов, и чем громче трубили волхвы — тем всесильнее становились боги, тем чаще будут насылать болезни, будут рождать чудовищ, подтачивая Тмуторокань изнутри. Подобраться бы к волхвам близко — да как подберешься? Вокруг — кольцо огнеборцев, в разломах под столбами ходили-скрежетали шестерни, и сотрясалась земля, рождая и пряча волхвов в ненасытной утробе.
— … а кто пойдет супротив воли княжеской, того колесовать немедля! Так говорим!
Над головами горели огненные шестерни: то Сварг несся по небесному шатру, высматривая смутьянов, и сваржьи псы лизали горячими языками потемневший, опаленный по краям атлас.
— …какой-какой, говоришь? — донеслись сквозь гул да дрожь далекие голоса.
— Вон тот, чернявый! С его приходом-то…
— А малец?
— Поди, рядом оттирается.
Хорс сфокусировал взгляд, различая, как, раздвигая толпу, к нему направляются два дюжих огнеборца с символами черного тмутороканского колеса на панцирях. За их спинами мелькнуло и скрылось опухшее лицо Некраса.
— Не упустите ведьмака! — рявкнул какой-то мужик.
Люд заворочал головами, и Хорс понял: дело дрянь!
Надвинув покрепче шляпу, заторопился прочь — да где там!
Огнеборцы ускорили шаг, отталкивая люд прикладами пищалей да кулаками. На плече сомкнулась чья-то десница.
— Стой! Выползень! — в лицо дохнуло табаком.
Не глядя, Хорс ударил на отмашь, и мужик спиною влетел в толпу. Завизжали бабы, подхватывая отроков.
— Княжьим велением! Стой!
Распихивая люд локтями, Хорс понесся сквозь толпу.
Небесный купол задрожал от грохота пищалей. Толпу накрыла исполинская тень. Задрав голову, Хорс видел, как огненный коготь Сварга поддел шестеренку, и с жутким скрежетом гигантский обод соскользнул с рельс и повис над требищем, и тень его, как маятник, мерно закачалась туда-сюда.
— Горе люду! Горе! — стенали волхвы, вздымая ладони к бушующему небу.
С криками люд бросился врассыпную. Кто-то упал на колени, осеняя себя охранным знаком и его тотчас вдавила в земляную кашицу обезумевшая толпа.
Лавируя между бегущим людом, Хорс забирал то вправо, то влево.
— Горе!
Выкатившие голубые звезды горели ярко, как Василисины глаза. И были в них надежда, и любовь, и укор.
Помочь Василисе.
Помочь люду.
Добраться бы до волхвов…
— Горе!
Замедлившись, Хорс оглянулся через плечо. Его тотчас же толкнули в грудь — он удержался. В тени колеса и свете блиставиц фигуры бегущих казались ненастоящими, будто кукольными. Будто чья-то исполинская рука дергала за невидимые нити, верша одним богам известную игру.
— Горе всем! И смерть каждому!
Затянутая в железную рукавицу десница ударила наотмашь. Хорс обернулся и руку перехватил. Сжал до костяного хруста. Выстрел грянул совсем рядом, но не причинил вреда. Да и может ли навредить железнику — железо?
Перехватив пищаль за ствол, рванул на себя. Воздух наполнился дымом и порохом, снаряд пронесся над головой и там, достигнув колеса, выбил из обода огненный сноп. Качнувшись в последний раз, колесо-шестеренка окончательно вышло из пазов и ухнуло вниз, с лязгом и грохотом раскроив огнеборцу голову.
Хорса обдало горячим, красным.
Выставив железные пальцы, он ухватил колесо за острую грань. Тяжесть навалилась такая, что ноги Хорса по щиколотки ушли в землю. Из-под ладони били искры: обод все еще продолжал вращение. Занялась огнем сухая трава, и пламя зазмеилось, поползло к охваченному страхом люду.
Кто-то сразу вспыхнул, как факел.
Кто-то выл на одной ноте, силясь встать — и не имея сил встать.
Чужие головы с жутким чавканьем и хрустом давили каблуки.
Охнув, плашмя погрузилась в землю молодая баба: ее косы облепили крупицы людовой соли, ноги смазматически подергивались, точно в посмертии она продолжала свой мучительный бег.
Поднатужившись, Хорс толкнул колесо от себя.
Спешащий к нему огнеборец едва успел отскочить в сторону, и колесо, грохоча, помчалось к железным столбам, на которых восседали волхвы. За ним, по оставленной борозде, едва выдирая ноги из грязевой каши, помчался сам Хорс.
Чем ближе к провалу — тем почва становилась тверже.
Чем ближе к провалу — тем жарче разгорался огонь, поглощая край неба и высушенную траву.
Столбы уже ввинчивались под землю.