Я прижал факел к ее стопе. Девочка держалась изо всех сил, но ее выдержка дала сбой, и она вновь дернула ногой. Однако, она не могла шевелить ей в полной мере. Она могла лишь сокращать мышцы, тем самым причиняя себе дополнительную боль. Из ее глаз больше не лились слез, должно быть, они у нее закончились. Ее взгляд был устремлён в черное небо, и в нем была такая безнадёжность, такое отчаяние, какое только может испытывать человек. Когда кожа на ее ноги почернела и обуглилась, а нервные сгорели и утратили чувствительность, я убрал факел.
- Ты слышишь меня? - обратился я к ней, - ты еще не сошла с ума?
Она никак не реагировала на мои слова. Она тяжело дышала и смотрела в небо. Я обернулся и посмотрел на ее брата. Тот все так же неподвижно сидел и смотрел в одну точку.
- Современный человек, - сказал я, - стал слишком слабым. Изнежился. Когда условие жизни были жестче, а внешняя среда агрессивней, все было по-другому. Сейчас же, в нашем цивилизованном мире, человек стал отвратительным, - мои губы презрительно изогнулись, - Он возвел боль в разряд чего-то безусловно плохого. А, между тем, это всего лишь еще одно чувство, еще одно ощущение, одна из бесчисленных реакций на внешние раздражители. Испытывая боль и любуясь рассветом, ты занимаешься одним и тем же - воспринимаешь окружающую реальность.
Я поднес факел к ее второй ноге и без долгих прелюдий дал возможность огню ласкать изгибы ее стопы. Через секунду боль проникла в ее разум и взорвалась яркой вспышкой в ее мозгу. Из ее груди вырвался протяжный стон. Она пыталась отодвинуть ногу от обжигающего огня, но не смогла бы это сделать при всем желании. Осколки костей впивались в ее нервы. Я держал огонь до тех пора, пока ее кожа не превратилась в прах и пепел. Я чувствовал запах жареного мяса, но не был голоден. Напротив, он вызывал во мне отвращение. Все это время, долгие минуты чудовищной пытки, девочки смотрела в небо широко открытыми глазами, а ее рот раскрылся в беззвучном крике. Иногда она поддавалась инстинктивному порыву и хотела убрать ногу, но всякие раз ее лицо искажала гримаса боли.
- Я думаю, - сказал я, убрав горящую палку от ее ноги, - что ты больше никогда не сможешь ходить. Я уверен, что твои связки и сухожилия повредились настолько, что едва ли можно восстановить. В любом случае, этим никто не будет заниматься, никто не будет тратить ресурсы и усилия ради одной единственной никому не нужной девочки, - я покачал головой.
- Стопа, - продолжал разглагольствовать я, - вовсе не самое чувствительное место на теле человека. Есть куда более нежные места, особенно на женском теле. Девочки, знаешь ли, более чувствительные, - ухмыльнулся я.
Не дав ей как следует прийти в себя, я прикоснулся раскаленными углями на конце горящей палки к ее левой груди. Она дернулась корпусом, только почувствовала боль от ожога. Я рассмеялся. Я ткнул факелом в сосок ее правой груди и с силой придавил. Она извивалась, но поломанные ноги не давали ей делать это в желаемой мере. Прикосновения к груди словно вдохнули в нее жизнь - ее движения стали резкими и быстрыми, а в ее мычании слышалась не только боль, но и негодование, злоба, ярость. Теперь это была не просто пытка, это было надругательство над ее женской сущностью.
- Грудь, безусловно, очень нежное место, - сказал я, - и ей всегда следует уделять должное внимание в любовных ласках. Но она совсем не самое главное. Не она является конечным пунктом назначение. Вовсе не грудь есть плод заветных желаний всех мужчин на Земле.
До этого момента мне казалось, что ее лицо уже давно показало всю палитру эмоций, на которые она была способна. Безысходность, отчаяние, боль, страх - я думал, она достигла своего предела. Но лишь только смысл моих последних слов достиг ее разума, эмоция, которой нет названия, заставила ее зрачки сделаться такими же большим, как купол небосвода над нашими головами. Вой, который никак не мог издать человек, вырвался из ее груди, и даже трусики в зеленый горошек не делали его менее душераздирающим. Ей стало плевать на свои поломанные кости, она начала изо всех сил пытать вырваться. На секунду мне показалось, что у нее хватит сил разорвать завязанный мной узел. Она хотела свести ноги вмести, но я ударил ногой по внутренней стороне ее бедра, и визг, который издали ее голосовые связки, показался мне слишком громким. Ее ребра едва ли не вибрировали от той высокой тональности, на которой она визжала. Я наслаждался моментом. Я ударил по второй ноге, и ее бедра разошлись на большой угол, который приглашал меня в ее святыню. Я улыбнулся, глядя на маску неописуемого ужаса, в которую превратилось ее лицо.