- Успела ли ты за свою жизнь встретить человека, который полюбил тебя настолько, что только лишь своими губами и языком доводил тебя до высшей точки наслаждения? - спросил я, - Или ты знала только грубое обращение, и никто никогда не интересовался твоими желаниями? Должно быть, когда все уснут в пьяном угаре, вдоволь насытившись твоим телом, ты засовывала руку в свои трусики и сама доставляла себе удовольствие.
Горящий ярким огнем факел я прижал к самому нежному месту у нее между ног. Я держал его крепко, и у нее не было ни единой возможности убрать его или отодвинуться. Я всматривался в ее глаза, и видел, как в ее зрачках трепещет в агонии ее душа, которая сгорала в ярком огне моего факела. Когда же она сгорела дотла, сознание в ее глазах погасло, и ее голова безвольно упала на грудь. Должно быть, болевой шок дал ей возможность на время уйти из этого мира. Она должна благодарить богов, которые оказались милосердными, и вложили в человека возможность терять сознание, когда боль становится настолько сильной, что разум может безвозвратно исказиться.
Я развернулся, подошел к костру, бросил в огонь палку и сел на бревно. Несколько минут я молчал и думал. Я слушал потрескивание веток, издали доносился шум проезжающих машин. Я чувствовал себя как в наркотическом дурмане, словно в похмелье после бурной вечеринки. Я не мог определить, что реально, а что лишь плод моего воображения. Я силился вернуть себе здравомыслие, но оно ускользало от меня, словно призрак, который может как и существовать, так и быть всего лишь страшной сказкой. Каждую секунду мне казалось, что мой разум проясняется, но уже через миг он полнился таким безумием, которому не место в человеческом мире. Я поднял взгляд на девочку и задался вопросом, что будет более милосердно: оставить ей жизнь или прекратить ее страдания? Я смотрел на ее брата, который сидел неподвижно и смотрел в одну точку. Утратил он разум, или у него просто тяжелый стресс, спросил я себя. Что происходит у него в голове, или там не происходит ничего? Он составляет план, или готовится к смерти? Я вновь перевел взгляд на девочку. Нет, она не сошла с ума. Уверен, ее рассудок может восстановиться. После долгой терапии и усердной работы психологов она снова сможет стать человеком, пускай и не совсем полноценным. Я задал себе вопрос, который никогда прежде не возникал в моей голове: должен ли я проявить к ней милость? Ответом на него послужил смех, так похожий на скрежет когтей по стеклу. В этот раз я был полностью с ним согласен, и хриплый смешок сорвался с моих губ. Абсурдной и немыслимой казалась мне идея проявить великодушие к представителю того вида, который превратил мою жизнь в каждодневную пытку. Я долго пытался разгадать загадку и найти ответ на вопрос, то ли это проблема во мне, то ли человечество действительно заслуживает быть утопленным в собственном дерьме. Я не знаю ответа, но он мне и не нужен. Однозначно я могу сказать, что если человечество дало мне жизнь и создало меня таким, какой я есть, то пускай пожинает плоды своих трудов. Оно не удосужилось посеять в моем разуме идею милости. Не научило на своем примере. Я не знаю, кто прав, а кто виноват, но в итоге есть я, и шепот в моей голове, который едва различим за треском веток в огне, который сподвигает меня на ужасные вещи. И я не имею ни одной причины, ни одного довода, что бы ему противоречить.
Я моргнул несколько раз и снова спросил себя: что самое ужасное я могу для них сделать? Какой наибольший кошмар один человек может предоставить другому? Из глубин своей души я черпал ненависть, злобу и вдохновение для размышлений на подобные темы. Никогда я не был поставлен в тупик вопросом, как можно при жизни отправить человека в Ад. Я всегда имел тысячу вариантов, и разрывался от невозможности выбрать, какую пытку применить к ближнему своему. В своем воображение я рисовал чудовищные картины, в которых находил утешение.
Где то в пыли лежал нож, порез от которого все еще сочился кровью на моем боку. Но он не беспокоил меня, не причинял боль. Быть может, если бы рана была более серьезной и из нее вываливались мои внутренности, то эйфория от приближающейся смерти подарила моей душе долгожданный покой. Быть может, я сейчас смотрел бы на звезды и ждал своего заслуженного отдыха в Аду. Но это было не так. Я был жив, и жизнь никак не хотела покидать мое тело. Пошарив руками по земле, я нашел нож, на котором было несколько засохших пятен крови. Он был грязным, и только боги знают, какая зараза ползает по его лезвию и только и ждет возможности переселиться в свежий порез. Несмотря на всю свою убогость, он был очень острым. Его прежний владелец исправно точил его, ибо это было залогом его выживания. Он унаследовал эту привычку от своих первобытных предков, которые терли один камень об другой и острыми зазубринами резали мясо убитой дичи или своего собрата. А иногда, в тяжелые времена, второе становилось первым. Я смотрел на нож в своей руке и думал о том, какие ужасный вещи можно сделать с его помощью. Он и его многообразные, порой причудливые, модификации служили инструментом пытки и убийства с самого момента их появления. Это было их предназначение. Я смотрел и думал. За последнее время я совершил столько насилия, что начал от него уставать. Если вначале проливая кровь и забирая жизни, меня охватывало радостное возбуждение, то сейчас я не чувствовал ничего. Во мне не было ни злобы, ни ненависти, и даже голод не беспокоил меня. Я не слышал шепота в своей голове, и не слышал скрежета шестеренок. Я был готов поверить, что все это был плод моего воображения? Что я собирался сделать? Что я уже сделал? Я пытал этих людей? Я без сил опустился на бревно, и нож выпал из моих рук. Единственное, что я хотел, это убежать отсюда забиться в угол и уснуть