Где эти воды жизни? Да вот же, рядом совсем, — где луна сияет,Плененная кругом объятий пруда берегов.«Ну, что же, начнем сначала: лечу сквозь канзасскую ночь я, – горят глаза исступленно,Пиджачные крылья (от Дона Лопера) плещут, — и чем не сова на охоте?Лети же, сова, туда, где мерцают воды! Нельзя ведь так просто упасть, —Вот взять и запросто рухнуть с задушенным криком? Должен же быть выход?»Так проскочила последнюю облачную преграду, —Мокрая, черт, вся завивка насмарку! — последнюю тучку небрежно,Как шерсти клочок, со щеки отряхнула… и взору ее предсталаНовая тьма, и новых огней скопленья, и грязных дорог хаос.Ночь стала теплее, – как заново мир открылся,Непререкаемый мир родного кому-то края,Сияющий камень меж вод, что ее ожидают.Не важно, как и когда! Сильная женщина сможетТело собрать в кулак и, крыльями пол свой полет направляя,До вод, одержимых луною, добраться, – до вод, что, сияют глазамиКанзасской засушливой плоти. До вод, что, в плену у земли пребывая,Ждали ее годами! Ветром полны рукава,Хлопают ветром полы? Конечно. Но что нам сказатьО том, кто хрупкое тело ее забросил в небо ночное, —Выискивать след воды, точно жаждущий кролик?Воды, что, как жизнь, лежит где-то там, в канзасских просторах?Она стремится к озерной сияющей наготе.Юбка промокла насквозь. Жарко лицу и ладоням, —Парит от лежащих под нею полей и пастбищ. Там, где-то внизу,Фермерские девчонки, под одеялами нежась, чувствуют смутно,Как скрытые в них богини рвутся на волю иПоднимаются, опираясь о столбики их кроватей.И девушки привстают, грезя о тех знаках,Что посылают женщинам самолеты,Когда пролетают над ними ближе к рассвету, —Над тихими костерками, что горят на полях канзасских.Им бы проснуться, на крыши забраться! Звездами стать бы им,Чтобы увидеть ее! Ну, а к ней все ближе земля и все ближе вода, —Но мимо она пролетает, и берегУж скрылся за рукавом. В воздухе покрутившись, лицо обращает к востоку, —Там скоро солнце встанет над кукурузным полем.Вода! Что же делать, что делать? Лети же к воде! УпадиВ водную гладь, испей, вынырни и восстань! Но нет для нее воды, —Сверху всю влагу жадно всосали тучи,Снизу – растенья. Вокруг – лишь Смерть да сухая пустошь.И снова ее полет обратился в паденье,И снова рот разрывается в крике, – том яростном крике немом,С которым упала она из неплотно закрытой двериВыхода самолетного, почти не поняв, что случилось.Она вспоминает форму, скрытую в центреУ облачка, что колыхало краями изящно-ажурными.Вспоминает: есть время для смерти таинственной, необъяснимой.Так пусть же летит шляпка на край кукурузного поля в горячем воздухе летнем!Пусть времени ей достанет стянуть уцелевшую туфлюПальцами ножки второй, необутой, и отстегнуть чулкиТвердой рукою, попутно спокойно отметив:До чего же смертельно легко, – прямо в воздухе раздеваться!Гибель все ближе, – а тело все так же послушноЛюбому движенью, – кроме того одного, что взмыть бы позволило вышеИ жить, а не падать. А там, внизу, – девять ферм:Восемь сгрудились по краю, а в центре – одна, большая.Поля за фермами – в том же порядке. Назначено место паденья,Его уже не минуешь! Но все же срывает онаС себя и пиджак, с серебром его крылышек жалких,И хвост свой летучей мыши – изящную юбку. Искрит синтетика блузки,Липнет к телу белье, – летит она в нем, сияя, как призрак святой девы.Срывает с себя поясок для чулок, и идиотский лифчик, и трусики тоже, —И чувствует, что быстрее кровь побежала по телу свободному, и замечает внезапно,Что поясок от чулок еще держит в руке, – играет им, рвет его ветер.