– И сколько же ты хочешь, приятель? – спросил Сварог.
– Двадцать золотых, которые стражники забрали, и двадцать на лечение царапин Факельщику.
Названная сумма не выглядела астрономической, в кошеле у Сварога нашлось бы и поболее. И надо отдать должное рыночной шайке, вели они себя пока почтительно, межсословного этикета не нарушая, если, конечно, отминусовать ножи и дубинки. Но последнее заменяло собой произнесение угроз: «а если, ваша милость, вы заплатить не пожелаете, придется самим заглянуть в ваш кошелек с нанесением увечий вашей милости, тогда уж не взыщите, выгребем все подчистую». Ну что? Откупиться или нет?
– Заплатим? – Сварог посмотрел на Мару. И наткнулся на жалобный, вымаливающий взгляд, каким дети смотрят на родителей, прося тех купить понравившуюся игрушку, каким пользуются собаки, клянчащие у хозяина косточку. Родители обычно сдаются. Собачники тоже.
– Можно мне? – тонким, робким голосом попросила его помощница. – Мне самой…
Ну, что с ней можно поделать, как перевоспитать, скажите на милость? Дите, сущее дите, только игрушки у дитя особенные. Ведь, поди, и сцену на базаре затеяла, просчитав возможность вот такого вот продолжения. Размяться ей, негоднице, захотелось.
Сварог тяжко вздохнул, как должен вздыхать родитель, доставая кошелек, чтобы купить-таки ребенку выпрашиваемую игрушку, и сказал тихо, только для нее:
– Валяй. Но чтоб без трупов мне и серьезных увечий. А то уволю из команды без выходного пособия.
– Конечно, командир. – Голос ее вибрировал от радостных интонаций.
– Ну что? Будете платить? – В реплике одноглазого проскочил намек на угрозу.
Получившая «высочайшее соизволение» Мара вступила в игру.
– Ты – грязная свинья! Как ты смеешь что-то требовать у лаура! Пошел вон, недоумок, и забирай своих ослов, пока целы.
Гоп-компания разразилась смехом.
– Веселая девочка, – сказал одноглазый, тоже посмеявшись, – но нам некогда. – И добавил с явной угрозой: – Ну? Будут деньги?
Тогда Мара в трех словах объяснила, что ему будет вместо денег и в какое место.
– Нехорошо-о, – протянул лидер шайки, – я ж хотел по-доброму. А ты, лаур, захотел по-плохому. Девке своей позволил выражаться. Тогда и за нее заплатишь. Ладно, хватит болтовни.
И обратился к своим подручным:
– Работайте, ребята!
Сварог прислонился спиной к стене дома, скрестил руки на груди. Он был почти уверен, что его вмешательство не потребуется. А если потребуется, то из этой позы отстраненного созерцателя он сумеет без задержки войти в события.
А события начали разворачиваться. Рыночные уголовники стали сжимать кольцо, поигрывая своим незатейливым оружием. Мара отделилась от стены, шагнув им навстречу. И – вихрь пронесся вдоль «стенки» из преступных элементов. Раздался звон и стук. Варнаки не успели сообразить, что же такое произошло, когда увидели нагло ухмыляющуюся девицу на том же месте, с которого она ненадолго исчезла, а свое оружие – валяющимся на булыжниках мостовой.
Взорвавшись руганью, рыночные лиходеи бросились вперед, в атаку.
Смешно было наблюдать, как взрослые дяди валятся на землю, точно мешки с требухой, вопя от боли и унижения, а резвящийся ребенок мелькает меж ними, неуязвимый для кулаков и ног. Еще смешнее, когда один дядя удало размахивается, пускает пудовый кулак в полет, метя во вредную девчонку, но та куда-то пропадает, а кулак врезается подельнику в переносицу. И совсем стало смешно, когда мужики, привыкшие наводить ужас на обитателей рынка и околорыночного «дна», остались лежать на булыжниках, а, переступая через них, ходила-похаживала по «полю боя» целая и невредимая девчонка.
– Так сколько мы вам должны, уважаемый? – Мара подошла вплотную к одноглазому, единственному из шайки оставшемуся (вернее, оставленному) на ногах. Главарь был ошарашен и подавлен. Несомненно впервые в жизни он терпел такое унижение. И что ему делать явно не представлял.
– Язык проглотил, атаман? – издевалась Мара. – Сколько с нас?
– Нисколько, – выдавил одноглазый.
– А извиниться перед благородным лауром, которого ты, мерзавец, задержал на пути к важным делам?
– Ну, знаешь… – вспыхнул одноглазый. И тут же погас, получив точечный удар пальцем в область солнечного сплетения.
– На «вы» надо обращаться к благородной лауретте, – сопроводила его плавное оседание на мостовую Мара, дворянка без году неделя.