— Нет, ну вот что ты за человек? — искренне расстроился комдив когда капитан добрался, наконец, до полкового КП с докладом.
Батя по такому случаю вышел на улицу и встречал его у входа в окружении офицеров штаба и широко улыбался, пока Дивин в окружении набежавшей толпы шел от КПП.
Но улыбка майора мгновенно пропала, как только Григорий оказался перед ним. — С тебя ж течет, как из дырявого ведра. А мы ему торжественную встречу подготовили, столы в столовой накрыли. Ох, капитан , иди отсюда, чтобы глаза мои тебя не видели. Герой! Приведешь себя в порядок, обсушишься, а завтра серьезно поговорим. Все, свободен.
Может оно и к лучшему,подумал Григорий . Сказать по правде, он даже и не подозревал, как, оказывается, соскучился по ребятам из эскадрильи. Поэтому больше всего ему хотелось сейчас посидеть в узком кругу самых близких ему людей, а не толкать речи на очередном митинге. Успеется.
— Наши все целы? — задал он самый важный вопрос, который беспокоил его больше всего, как только отошел от КП. — Никого фрицы не срубили?
— Порядок, командир, — ответил за всех Пономаренко. — Да мы и на задания ходили за эти дни всего пару раз. Мудрят что-то начальники, выжидают.— Старшина замялся и почему-то отвел виновато взгляд в сторону.
Григорий разумеется, промолчал.
— Шварц не сбежал? — спросил он вместо этого. . Все-таки признавал Шварц исключительно хозяина , а остальных лишь терпел, не упуская, впрочем, возможности полоснуть острыми как бритва когтями любого, кто решал погладить его.
— Не, на месте твой бандит, — засмеялся Рыжков. — Шляется, правда, целый день на улице, но всегда обратно приходит. Сядет возле входа и плошками своими сверкает на всех недовольно, будто прожекторами светит. Ночью идешь, так прям вздрагиваешь. Но жратву исправно берет. Да что ему сделается, толстяку этому? Расскажи, лучше, как Москва? Как Кремль, Красная площадь? Мавзолей видел?
— Да не гони ты меня, —улыбнулся капитан . — Все расскажу. Сейчас вот придем, одежку поменяю и все подробно доложу. И подарки раздам.
Как же хотелось начистить Карманову физиономию. В который раз? Да сбился давно со счета! И в который уже раз пришлось сдержаться. Как там говорится: «Не трожь — не воняет»? Вот-вот, именно тот самый случай. Поэтому осталось лишь страстно, до дрожи, до одури мечтать о том, чтобы когда-нибудь настал день и ненавистная рожа украсилась давно заслуженным фонарем под глазом. Как минимум.
Спрашивается, каким надо быть, гм, комэском, чтобы в очередной раз блуданув на маршруте, приказать возвращаться назад с бомбами? Хорошо еще, что у летчиков хватило ума ссыпать содержимое бомболюков в какое-то болото, а не то не миновать беды — сто процентов при посадке подорвались бы все к чертовой матери. А этот урод просто забыл, видите ли!
— Главное, Гриш, стыдно было до ужаса! — жаловался лейтенант Рыжков нервно затягиваясь папиросой. — Я и вспомнить толком не могу, когда в последний раз эскадрилья так обделалась. А Карманову трын-трава, ходит себе, тварюга, и в ус не дует. Ребята из других эскадрилий за спиной шепчутся, мы все, как в воду опущенные, зато командир и бровью не ведет. Представляешь?!
— Не кричи, — глухо попросил Дивин. — Я тебя хорошо слышу. Да, позорище. Ну что ж, — он усмехнулся, — значит, будем возвращать славное имя второй эскадрилье!
— Что, скоро наступление? — догадался Рыжков. — В Москве узнал? Когда? На нашем участке?
— Тихо ты, чего орешь? — капитан оглянулся. Но рядом, слава богу, никого не оказалось. Они сидели вдвоем на маленькой скамеечке в овраге неподалеку от входа в землянку. Еще тогда, когда летчики только-только перебрались на новый аэродром и начали обживать его, кто-то нашел в этом месте установленные щиты для мишеней и прекрасно оборудованные огневые позиции. Видимо, гитлеровские пилоты упражнялись здесь в стрельбе в свободное время. Идея пришлась по вкусу новым обитателям и с тех пор, освободившись от полетов, летчики устраивали настоящие соревнования. Тем более, что командование никоим образом не возражало против этого, а, наоборот, даже поощряло. Даже Батя порой навещал стрельбище и азартно высаживал несколько обойм по небрежно намалеванным на фанере силуэтам в рогатых фашистских касках.