Григорий задохнулся от гнева. Какого черта?! Арест, вы серьезно?! За ничем не подтвержденное подозрение? Багровая пелена закрыла пространство перед глазами.
— Вставай, Кощей, пойдем.
Дивин вздрогнул. Особист оказывается, уже поднялся на ноги и властно положил руку ему на плечо.
— Я сам! — надо же, голос какой хриплый. И кашель пробирает. Да, нервишки шалят. По-хорошему, отдых требуется. Впрочем, немудрено, летает ведь день-деньской, и каждый раз на волосок от смерти. Перед глазами даже во сне разноцветные трассы «эрликонов», черно-белые облака разрывов зенитных снарядов и размалеванные борта проносящихся мимо «мессеров» и «фоке-вульфов». Драка идет знатная. Что будет дальше ,да весь вопрос только сейчас в том, а будет ли для него самого это самое «дальше»?
Часть 26
Взлетели собрались в звенья и восьмеркой пошли к цели. Над штурмовиками рассерженными осами сновали взад-вперед шесть «Яков». Солнце уже поднялось, рассеяло утренний туман и нестерпимо било в глаза. Начищенные до блеска стекла кабины сверкали, отражая солнечные лучи. Впереди едва различимое кольцо бешено крутящегося винта. Сквозь него вдалеке проступали множество тянущихся кверху коричнево-черных столбов. Это разворачивались в атаку немецкие танки — их сегодняшняя цель.
Через пару-тройку минут полета стали хорошо видны внизу вспыхивающие то тут, то там огоньки. Судя по их количеству, бой завязался нешуточный. Видать, схлестнулись на встречных курсах наши танкисты с гитлеровцами. Как бы не задеть ненароком своих, мелькнула у Григория тревожная мысль. То-то радости у прокурора будет — не успел отмазаться от прежних обвинений и на тебе — на подходеновые! Дивин до боли напрягал зрение, стараясь ухватить картинку сражения. Сегодня он просто не имел права на ошибку.
— За тобой нынче будут следить в четыре глаза, — тихонько говорил ему перед самым взлетом особист. Не поленился сам, пришел проводить летчиков на задание. — Смажешь вылет, не остановишь фрицев, припомнят мигом все. Учти, Кощей!
— Так разобрались же, товарищ майор, — искренне недоумевал Григорий, надевая парашют. — Вы же сами пленку несколько раз смотрели, не бил я по своим. Какие ко мне могут быть претензии?
— Ой, дурак, — с жалостью глядел на него особист. — Другого виноватого так и не нашли, верно? — Особист дождался от летчика согласного кивка и спокойно продолжил. — А это значит что?
— Что?
— Это значит, что приказ командарма не выполнен. Смекаешь?
— Не очень, — помотал головой Григорий
.— Объясняю для тупых. Доложить командующему, что обосрался, прокурор побоится. Собственно, поэтому он до сих пор от нас не уехал. И задание на штурмовку ты получил аховое. Ошибешься, мгновенно сделают виноватым. А прицепом и прежнюю гадость на тебя повесят. И оправданий никто уже слушать не станет. Теперь уразумел?
— Да, — мрачно ответил Дивин. — Придется сработать ювелирно.
— А я тебе о чем толкую! — обрадовался майор. — Будь так любезен, заткни поганую пасть всем болтунам. И тебе хорошо, и полку. Не подкачай!
«Не покачай»! — передразнил контрразведчика экспат. Поди, отыщи в этой круговерти нужный квадрат. На земле за время последних ожесточенных боев перепахано буквально все. Где взять нужные ориентиры?
— Приготовьтесь, цель перед вами, — донесся из радиоприемника искаженный до неузнаваемости голос авианаводчика.
— Вас понял, — отозвался Григорий. — Начинаю работу. — Он дважды покачал крыльями,подавая сигнал другим пилотам. Рация рацией, а вдруг кто-то не услышит? Энергичный маневр и «ильюшин» устремился в пике. Земля приближалась с пугающей быстротой.
Палец на кнопке бомбосбрасывателя закаменел. А навстречу уже полетели, расчерчивая небо разноцветными линиями и точками трассы крупнокалиберных пулеметов — это зенитное прикрытие фрицев опомнилось и попыталось сорвать атаку советских штурмовиков.
«Рано…рано…— говорил сам себе Дивин. — Еще чуточку…Пора»!
Он быстро нажал на кнопку шесть раз подряд. Многотонная махина слегка подпрыгнула, освободившись от лишней тяжести. Летчик с силой потянул ручку управления на себя, боясь зацепить землю — при выходе из пикирования самолет всегда дает просадку. А в голове бьется загнанной птицей опасливая мыслишка об опасности подорваться на собственных «сотках». И от этого хочется поскорее убежать, набрав спасительную высоту. Но «ил», как нарочно, поднимается словно в замедленной киносъемке. И пришпорить его, как жеребца, не получится — в небе действуют другие законы и правила.