идно стало, что так немного. Я-то думал, мы у них фурор произвели своей посадкой да буйством моего рыболова. Ан нет, без фурора обошлось. Дескать, упало там перед грозой чего-то с неба, да потом зверь какой-то мужиков чуть не покалечил. В общем, явление природы. То вода с неба упадёт, то транспортный корабль, за который кредит не выплачен. И то верно, чего удивляться? И ещё понял я, что к поляне нашей они больше не пойдут, а откочуют выше по течению реки. Там запруда, глубоко - и рыбы много. Такие дела. Вот это меня слегка обеспокоило. Понял я, что профессора им надо подсунуть до начал кочёвки. Или таскаться к ним придётся к какой-то их проклятой запруде! Да и оттуда они, не ровён час, сбегут. Профессор их болтовню поначалу слушал без особого интереса. Мычал только да пальцами водил по мемо-листу, записи делал. А потом оживился. «Непонятно» бормочет. И ёрзает при этом. Непонятно и непонятно. Но раз задело его что-то, то надо тему развить. Пора уже, подзадержался я в состоянии бодрствования. Русрсы организма тоже ведь расходуются, а гибернация - дело нелёгкое, труднопереносимое организмом, истощённым космическими полётами и многолетним употребление орхидейного сока. «Чего» спрашиваю «непонятно?» Он косится, на вопрос не отвечает. Опять бормочет. «Чего» повторяю «непонятно? Обычная голытьба лесная. Займись несчастными, доктор, сделай доброе дело. Благо, время у нас есть: по моим расчётам спасатели к нам через тридцать пять дней прибудут. Как раз время будет материал собрать да в чувство их привести. Построить, так сказать, совершенный мир в условиях джунглей. То-то радости будет, когда вернёшься с победой!» Льстил, конечно, грубо. И врал напропалую. Никаких тридцати пяти дней и в помине не было. И расчётов никаких не было. И с радостью профессора никто в наших краях не ждал, это очевидно. Меня бы, пожалуй, коллеги профессора живьём сожрали бы, если бы я каким-нибудь образом исхитрился Эбигана живым вернуть. Одна радость: шансов у Эбигана не было. А у меня были. Я их и увеличивал по мере сил. И повёлся хмырь учёный, повёлся на грубую лесть! Лицо в сладкий блин раскатал, будто тот пьянчужка из Торфяного квартала, которому после пары дней вынужденного воздержания довелось-таки до оловянной чарки добраться с синей жидкостью, что давят на радость бродягам из придорожных цветов в южных провинциях метрополии. Обрадовался, расслабился - и давай мысли излагать. Начал с вопроса: «Почему же это у них религии нет?» Вот так. Никакой. Дрон все их разговоры собрал, все мысли выудил и профильтровал. Почти весь день на дереве проторчал. И мы беспрестанно дикарскую трепотню слушали. Когда в записи, когда в прямом эфире. Про охоту говорят (на каких-то «бубуров» засаду собрались устроить), о рыбалке речи заходят непрестанно, о том, кто у кого бабу увёл... А бабы, господа судьи, у этих аборигенов ничего оказались, между прочим! Погуманоидней мужиков будут, постройней и без неуместной этой волосатости. Некоторые так очень даже ничего! С моей кошёлкой сравнить - так и вовсе красавицы! ...и как бы вовремя с кустов у Сухой Земли (не знаю, что такое... местность так называется, наверное...) плоды «а-бб» собрать, а то пожелтеют скоро и вкус будет уже не тот. В общем, нормальные бытовые проблемы обсуждают! А этому - богов подавай! И зачем ему боги? «Духов каких-то упоминают изредка» продолжал Эбиган. «Но как-то невнятно всё, к слову только. Без всякого почтения?» «Чего» спрашиваю «шнырь учёный, за бога себя выдать хочешь? Так-то оно проще было бы мозги загаживать. Да только не выйдет, душевед! Ты им одним своим видом отвращение внушаешь. Да и я тоже. Да и эти...» И кивнул так выразительно на Луца с Кравеном. Те заулыбались сразу понимающе и закивали в такт. «И вообще - у них своя жизнь. Чтобы хоть за кого-то себя выдать, нужно в контакт войти...» Тут профессор меня прервал. «Чушь!» кричит. «Никакой контакт не поможет! Хоть сотню лет с ними контактируй - и никакого общения не будет. Между нами и ими - тысячи лет развития и сотни лет световых. Быть может, наши психотипы вообще несовместимы. Их парадигма гомеостаза...» И тут же по лбу себя хлопнул. «Понимаю!» возопил. «Понимаю, почему богов нет! Лишняя сущность!» Я и согласился сразу же: «Конечно, ибо это так! Они же вкалывают с утра до вечера, выживают как могут. Судя по комплекции, недоедают и часто болеют. Ни запасов еды, ни лишнего времени нет. Откуда богам взяться и на кой демон они тут нужны?» Клянусь, Эбиган с уважением на меня посмотрел! Недолго, правда, он так смотрел. Потом опять прежний, высокомерный вид принял и давай рецептами сыпать. «Напрямую нам с племенем в контакт вступать ни к чему. Но и без помощника нам не обойтись. Потому найдём же самого перспективного аборигена и сделаем его нашим доверенным лицом. Собственно, уже нашли! Вот он!» И на экран показывает. А там - мама моя! Совсем общипанный дикаришка самого премерзкого вида, весь в жёлтой грязи от макушек до пят, с спутанной в колтун бородой, и - безумными, хищным огнём горящими глазами. Собственно, про этого мужичонку мне кое-что было известно. Судя по отзывам соплеменников, презренная и противная личность. Слабак, психопат, агрессор (если есть возможность кого-нибудь безнаказанно обидеть), сплетник и интриган, пакостник и сквернослов. Как я понял, в племени его все били, даже женщины, дети и старухи. Он им героев видеошоу заменял, они его раза три в день гоняли по лужам для потехи да комьями грязи закидывали. Он верещал постоянно, чушь какую-то бессвязную нёс и то о жалости молил, то грозил всё племя загрыть во сне, а потом на трупы непременно помочиться. На охоту его не брали. Мужики вообще брезговали к нему близко подходить. Женщины подходили только чтобы плюнуть или гадость какую-нибудь сказать. Но тоже старались слишком уж не приближаться, ибо грязен он был и даже по самым первобытным стандартам. Запах дрон передать не мог, но судя по виду... Запах общему образу наверняка соответствовал. Не убили его до сих пор и даже отбросами иногда подкармливали именно потому, что глумление на грязнулей и дурачком доставляло аборигенам несказанную радость, примиряло с тяжкой лесной судьбой, помогало преодолевать бытовые невзгоды и даже отчасти возвышало племя в своих собственных племенных глазах. Кстати, звали красавца Быб. Это, вроде бы, какое-то неприличное слово. Что-то связанное с репродуктивной системой местной разновидности болотной саламандры. Вот этого Быба профессор и выбрал в посредники. Я сразу согласился и сказал, что учёному человеку видней. «Иди, целуйся с этой зловонной козявкой!» Это я подумал так. Вслух же сказал, что парень хоть куда. На племя только немного обижен. Проблемы с внутриплеменной коммуникацией. А так - талант. Всю жизнь, небось, отбросами питается и такую энергию сохранил! Вот как забавно в кустах кувыркается, увёртываясь от плевков. Славный малый, только закомплексован немного и задавлен враждебным социумом до крайности. «Такой и нужен!» провозгласил профессор. И дальше уж такую чушь понёс, что подзаряжавшийся в углу командирской рубки Косорыл стал от слов его тревожно пищать и помигивать цветоиндикаторами. Дескать, изгой не связан с племенной протокультурой, не скован путами условностей и личных привязанностей, откровенно презирает племенные традиции и в силу своей социопатии открыт для благотворного воздействия прогресса. И потому грандиозный эксперимент с его участием непременно увенчается успехом, и профессор вернётся триумфатором и посрамит интриганов из аппарата правительства, и будет на руках внесён в Зал Вечной Славы, и подарят ему венок, сплетённый из ветвей бутерии, и... Тут я окончательно и согласился. Венок - дело хорошее. И попросил его меня при случае не забыть. Пристроить куда-нибудь... ну там, в науку или в благочиние... На том и порешили. На следующий день пошли с Быбом знакомиться. Все вчетвером. Точнее, впятером: Косорыла я тоже с собой взял. Профессор объяснил, что для преобразований благороднейшему Быбу потребуется силовая поддержка. А из оружия у нас - один Косорыл. Можно, конечно, было бы и пару шокеров взять, но с Косорылом спокойней. С Быбом познакомиться было нетрудно. Не было необходимости на той ранней зорьке пробираться в центр стойбища, рискуя прежде времени разбудить не осчастливленных пока прогрессом дикарей и навлечь на себя их гнев вкупе с градом заостренных палок и гнилых плодов. Быб, по счастью, жил, как и подобает исключительной личности, на отшибе, шагах в ста от стойбища, возле ямы, в коей племя устроило свалку всяческих отходов бурной своей жизнедеятельности. Мы, по счастью, были в дыхательных масках (один процент углекислого газа - не шутка! сознание можно на третьем вдохе потерять, я об этом сразу предупредил!), поэтому тошнотворного смрада не почувствовали, но от одного вида быбова жилища долго кряхтели, борясь с подступающей тошнотой. Профессор, правда, молодцом оказался. Справился раньше всех. Косорыл и вовсе к запаху нечувствителен. Он-то и растолкал сладко дремлющего реформатора (нам, признаться, даже в защитных перчатках вовсе не хотелось его касаться). Быб, открыв глаза, прохрипел что-то невнятное, покашлял, чихнул, почесал живот. Потом потянулся, зевнул. Встал и без особых церемоний справил малую нужду прямо нам под ноги (так что пришлось поспешно отойти на пару шагов, а профессор заметил при этом, что его предположения о сходстве физиологии нашей и местных гум