– У меня к тебе просьба, Кветушка, – обратился ко мне молодой барин, продолжая гладить щенка. – Даже не знаю, с чего начать… Как просьба это звучит, наверно, глупо, особенно по отношению к Амалии, – он кивнул в сторону двоюродной сестры. – Словом, девочки, я был бы очень рад, если бы вы сдружились. Когда ты говоришь, что тебе здесь скучно, дорогая кузина, я прекрасно понимаю, что это чистая правда… В Праге у тебя были подруги и развлечения, а здесь – только лес, старая нянька да отец со своими лошадьми и собаками, верно?
– Это ничего, – барышня усмехнулась, оборачиваясь ко мне. – Наверно, мне не помешает немножко одиночества. А через год я вообще в монастырь поступаю, там уж точно одна не буду ни минуты.
– Как в монастырь? – не удержавшись, я охнула и округлила глаза.
– Да не монахиней, деревенщина! – баронесса опять развернула веер, потом бросила опасливый взгляд на щенка и свернула снова. – Я учиться туда поступаю, и не только молитвам. Еще музыке, искусству, рукоделию, по-французски говорить и по уму хозяйство вести. Чтоб стать настоящей дамой, а не вроде тебя, к примеру… Вот ты по-французски хоть слово знаешь?
– Нет… – я смущенно пожала плечами. – Я только по латыни маленько…
Юная баронесса сделала круглые глаза и удивленно уставилась на меня, а ее двоюродный брат сначала усмехнулся, а потом, не сдержавшись, рассмеялся в голос.
– Наша Кветуше, – образованная девица, дорогая Амалия, – сказал он. – Настоящая ученая волшебница, – не гляди, что босая ходит. Тебе будет с нею интересно.
Я опустила глаза. Смех лучше видений и призраков, – даже если это смех надо мной…
***
– Ты знаешь, я – как эта роза, – баронесса Амалия тихонько провела нежным розовым пальчиком по изгибу лепестков.
Мы стояли в замковой оранжерее – здоровенной хате, стены и высокий потолок которой состояли сплошь из застекленных окон. Здесь был просто рай для трав и деревьев – тепло, светло и сыровато, а потому все цвело и плодоносило. Незнакомые мне деревья в огромных кадках сгибали ветки под тяжестью ярких желто-красных плодов, одетых словно бы в блестящую кожу. На грядках спела всякая разноцветная огородная зелень, – я только горох со спаржей и узнала. Ну и, конечно, цветы, – их здесь было просто видимо-невидимо, и один другого краше.
Особенно хороши были розы – огромные, раз в пять крупнее нашего простого шиповника, лепестки не в три ряда, а, наверное, в сотню, да еще и разных цветов – красные, белые, желтые. Возле одного из розовых кустов и замерла как раз Амалия, любуясь на цветок, – весь белый, но к краям лепестков переходящий в желтоватый и красноватый, словно небо на рассвете.
Как и хотел молодой граф, мы и вправду сдружились с нею, – тем более, что юная баронесса больше не задирала передо мной нос и не наряжалась, словно на бал к королю: теперь ее золотистые волосы, выпавшие из незатейливого пучка, свободно свисали на воротник довольно простого платья, да и ярко-синие, как летнее небо, глаза смотрели куда как веселее. Как по мне, так она стала только краше – почти как моя Ленка.
С тех пор, как меня признали подружкой баронессы Амалии, я стала бывать в замке чуть не каждый день, – тем более что жатва окончилась, а здесь мне удавалось разжиться то едой, то обновкой, то небольшой денежкой. Вдвоем мы облазили замок буквально сверху донизу. Сад с его цветами и яблоками, оранжерея с ее зеленью и розами, гулкие коридоры с эхом, библиотека с тревожным запахом старых книг, кухня с начищенными котлами и запахами гораздо более земными и радостными, – неугомонная баронесса была везде и сразу, а мне приходилось ходить за нею следом – не то подружкой, не то нянькой.
Сделавшись частой гостьей в замке, я чаще видела и молодого графа. Бойкая Амалия вечно придумывала какие-то шуточки, похоже, поставив себе цель задевать двоюродного брата при каждом удобном случае, – тем более, он не злился, что-то отвечал в лад сестре, иногда даже сам смеялся. Я в их шутливые перепалки, понятно, не лезла, – просто смотрела, ожидая его улыбки. «Улыбнитесь! Ну же, улыбнитесь, пожалуйста!», – и сердце мое готово было петь от радости, когда «господин вихрь» действительно улыбался словам своей неуемной кузины. Значит, все хорошо. Я ведь так и не могла забыть тот летний день у быстрого ручья: его враз осунувшееся лицо, пальцы, сжимающие виски. «Стрела из засады»… Нет уж, хватит с нас этих стрел!