– Я раньше обижалась, что мне дали это дурацкое имя – Амалия! – продолжила моя высокородная подруга. – Назвали бы Розой или Руженой, было б дело. Теперь-то не спорю, привыкла уже. Это же в честь мамы, – я ее совсем не помню, да и папочку обижать неохота. Эх… – она вздохнула.
Я давно знала: баронесса Амалия – такая же сирота без матери, как и наш граф Альберт. Только мать ее была не бедолагой-колдуньей, которая случайно убила сама себя, а, как говорили, красивой веселой местной дворяночкой, да и умерла самым обычным манером – в родах. Потерявши жену и оставшись с младенцем на руках, барон Фридрих так и не женился больше, – как и его старший брат.
– Все мне говорят: ты красивая, нежная, – продолжила баронесса. – Да только шипы у меня такие, что без спросу не подходи! А еще, ты знаешь… Я вечно жду своего соловья, когда он прилетит ко мне…
На ее гладких щечках проступил румянец – нежный, как эта самая роза.
– Зачем вам соловей-то? – я вопросительно уставилась на подругу.
– Ах, ты, верно, и не слышала этой легенды, – вздохнула она. – Она, знаешь ли, грустная такая, все там в итоге умерли… Но у меня будет совершенно не так! Мой соловей прилетит издали, чтобы спеть здесь свою песнь, он ранит грудь о мои шипы, и лепестки мои покраснеют от крови… Но потом мы поймем друг друга и будем вместе долго и счастливо. Он будет петь только для меня, я – цвести лишь для него. Понимаешь?
Я молча кивнула: понимаю, мол, как не понять.
– Я так погружена в эту сказку, что всегда рисую соловья среди цветов, – продолжила Амалия. – Соловья и розу. Даже вышивать села эту картину: красиво получается, тетушка хвалит… Ну а ты какой цветок, Кветка?
– Кто ж знает? – я пожала плечами. – Я-то уж всяко не роза, попроще что-то. Ромашка какая-нибудь или вовсе подорожник.
– Нееет, ты не ромашка, что ты, – она помотала головой. – Ты – что-то волшебное. Может, даже разрыв-трава, – помнишь, ты мне рассказывала? Цветешь на Купало, плывешь против течения, ломаешь железо и рушишь оковы. И еще жалеешь всяких. Парня этого дурковатого, к примеру, Зденка или как там его. И меня ты тоже понимаешь, хотя все прочие считают чудачкой. Вот если б не в монастырь, – я бы тебя к себе в горничные взяла, отец бы позволил.
Я промолчала. Похоже, маленькая баронесса не очень-то понимала разницы между служанкой и подружкой. Хотя уж лучше б служанкой: той хотя бы понятно, что надо делать.
Глава 36. УПЫРИ
– А еще послушай, – баронесса Амалия сделала большие глаза. – Это, говорят, вправду было, мне дядька Блажей рассказывал, что у батюшки служит. Он божился, что сам все это видел. В одном городе, не знаю в каком, умер виноторговец. Вот его похоронили, а потом он стал появляться на улицах и душить людей. Говорят, даже пришел к своей вдове, только она его на порог не пустила, – так мертвец и просидел у дверей до первых петухов. Тогда горожане отправили послов к епископу, и тот повелел раскопать его могилу. Говорят, что этот торговец лежал там как живой, хотя с его смерти прошло сорок дней. Тогда люди развели костер и сожгли живого покойника, а он при этом выл и дергался. Только перед тем, как сжечь, у него вынули сердце и отдали его братьям, которые были при этом. Братья похоронили сердце, и после того в городе начались пожары. Вот только когда сердце упыря откопали и тоже сожгли, – стало в городе тихо… Как тебе, страшно?..
Я не успела ответить.
– Ваша мииилость! – окликнувший нас женский голос не сулил ничего хорошего.
Из-за выступа стены вышла нянька молодой баронессы – кругленькая старушка с полосатой юбке и белом чепце с накрахмаленными «крыльями». Она разочарованно покачивала головой, а ее руки упирались в бока по краям от белоснежного передника.
– Весь замок обыскала, вот уж подумать не могла, что вы в погребе, – нешто других мест нету? Ваш батюшка с охоты вернулись и желают вас видеть.
– Сейчас приду, нянюшка, – ласково заулыбалась маленькая баронесса. – Передай папе, что я лично принесу ему стаканчик наливки. Как он любит, из моих рук.