Старушка грозно глянула на меня и удалилась.
– Отрежь мне пирожка, тетушка Эльжбета, – войдя в кухню, куда вела лестница из погреба, Амалия ласково улыбнулась кухарке. – До ужина далеко еще. И Кветушку мою тоже угости.
– Хозяйка заругается, ваша милость, – покачала головой добрая Эльжбета, однако, отрезая нам по ломтю сладкого пирога: баронессе покрасивше, с серединки, мне – с краешку, там, где корочка чуть перепеклась. – Сейчас накушаетесь, потом к ужину едва притронетесь…
– Это в последний раз, я обещаю! – горячо поклялась Амалия, обнимая кухарку.
– А ты, милая, утречком заходи, коли здесь будешь, – тетушка Эльжбета поворотилась ко мне. – Я тебе вкусненького припрячу, что с ужина останется.
– Приходи-приходи, – Амалия отпустила руки тетушки и обняла меня. – Твоей родне дядюшка заплатит, а мне без тебя скууучно.
***
Так, ожидаючи мою высокородную подругу, я стала чаще бывать на кухне: сидела в уголке на табурете, рассказывала доброй кухарке, что творится в деревне, кто да как живет. Она слушала за работой или присев отдохнуть, охала и качала головой. По-матерински ласковая ко всем, тетка Эльжбета была вдовая и одинокая, – ее муж и маленький сынок больше двадцати лет тому померли от лихорадки, и с тех пор своей единственной семьей она считала обитателей замка, который не покидала никогда.
– До чего ж ты, девочка, на бабушку свою похожа, – говорила она мне. – Магда ох и ладная была баба. И умная, такой палец в рот не клади, – по локоть откусит. Ты уж ей от меня поклонись. Учит она тебя?..
Я молча кивала, тетушка со значением улыбалась: молодец, мол. Она была «омутом», но не темным, где прячется не то огромный хищный сом, не то вовсе водяной, а ясным и прозрачным, как зеленое стеклышко, освещенным до самого донышка в яркий июльский день.
Впрочем, если рядом случалась вторая служанка, Зузана, – тридцатилетняя засидевшаяся в девках племянница дядьки Ганса, разговор приходилось сворачивать. Эта была, напротив, сурова и рот открывала только по необходимости, – ну или же чтобы процедить какой-то упрек. Меня, «бездельницу и ведьму», она крепко невзлюбила, но гонять опасалась.
А еще вышло так, что я волей-неволей сдружилась с Губертеком – тем самым мальчишкой, работавшим на конюшне. Как я уже слышала, он был круглым сиротой, которого совсем ребенком нашли брошенного в лесу под кустом в канун святого Губерта-охотника. Собственно, кабы не барон Фридрих со своими егерями, – наш Губертек так бы там и остался, а лесные звери косточки обглодали. Крестник самого господина барона, он с малолетства воспитывался среди конюхов: не зная материнской руки, делал первые шаги по конюшне, повторял первые слова за хохочущими в голос мужиками, – и уж наверно это были те еще словечки.
– Здравствуй, Кветка, а я тебе цветочков принес! – его веселое лицо заглядывало в приоткрытую дверь кухни, улыбка сияла, словно начищенный медный таз, а на смуглых щеках от этого проступали ямочки. – Бери, не стесняйся, – младший конюх протягивал в мою сторону парочку выуженных из сена засохших ромашек.
– Брысь, не то водой окачу! – я в шутку хватала таз, в котором Эльжбета мыла посуду.
– Ты ж мой цветочек! – Губертек целовал свои чумазые пальцы, будто бы посылая мне поцелуй, и сбегал обратно во двор.
– Ох ты и сердцеедка у нас, – шутливо ворчала тетка Эльжбета, а востроносая Зузана презрительно фыркала. – Ты смотри, цыгане девок-то крадут только так... А все ж до чего пригожий паренек, – словами не высказать.
За время, которое я его не видела, Губертек подрос чуть не на вершок, еще сильнее раздался в плечах и стал вовсе красавцем: огненные очи, соболиные брови, буйные вороные кудри, хищная звериная ловкость в движениях. Впрочем, храбрый и дерзкий в людской и на кухне, с господами он держался куда как примернее: когда я шла куда-нибудь с маленькой баронессой, цыганенок с улыбкой кланялся издали нам обеим.
– Давай-ка, ведьма, сглазь его! – Амалия хихикала и пихала меня локтем в бок.
Я помалкивала и старалась даже не смотреть в его сторону.
***
– Теперь говори ты! – приказывала маленькая баронесса, на сей раз в закутке близ часовни («Тут не страшно, тут Христос охранит!»). – У тебя бабушка колдунья, ты должна много страшного знать.