– О чем призадумалась, Цветочек? – Губертек все стоял рядом, его улыбка блестела в сумерках ниточкой серебра. – Экая ты молчаливая, нешто страшно тебе со мною? Или супротив того, – млеешь?.. Гляди-ка, луна на убыль, – такой лучше денежки не показывать: украдет. Ну, грошик ты медный, скрадет тебя луна?
– На что я ей? – буркнула я.
– Известно на что, – цыганенок усмехался. – А на что ты мне, ясочка? Гляди, ни здесь у тебя, ни там, а я все равно на тебя не налюбуюсь. А уж когда и здесь, и там отрастет, – тут уж не утерплю… Вот на что ты в замке объявилась, сердце мое? Ну, будешь мне суженой?
Я молча отошла к догоравшему костру, где еще были люди.
Губертек был красивый парень, у него были ласковые речи, черные кудри и полночные глазища – еще темнее, чем у молодого графа. Он был мне ровней: Томаш не зря говорил, что ведьма и цыган – добрая парочка. Да только, в отличие от молодого барина, этот цыганенок лгал мне каждым словом. С ним хорошо было плясать, – но не стоило говорить.
А еще – я знала, – он был упырем, которого не остановит ни крест, ни молитва, ни серебро. Лишь осиновый кол в сердце.
***
Замок на горе выглядел неприступным. Так сказали, – оценить сию твердыню своим собственным взглядом он уже давно не мог. Впрочем, подробные описания ординарцев позволяли представить себе замок со всеми видимыми на первый взгляд сильными и слабыми местами обороны. Привычка видеть «внутри себя», не отвлекаясь на внешние впечатления, порой нашептывала ему: зрение не так уж важно. Ориентируйся на внутреннее чутье, на слух, на движение воздуха, – они обманывают меньше.
– Отлично, – он оскалил крепкие зубы в недоброй улыбке, – Швиховские сегодня поплатятся в очередной раз. Доброму пану Алешу пора бы навестить двоюродных братьев в пекле и рассказать им о милосердии к пленным. Готовьтесь к штурму, дети мои!
Слух, порядком обострившийся за эти полтора года, уловил тихий, но дружный ропот. Он не разделялся на слова: словно волна по камешкам перекатилась. Впрочем, понять было можно. Ночь. Это имеет значение для всех, кроме того, кто второй год ходит во тьме.
Он повернулся к ближайшему из подавших голос, – и боец отшатнулся, словно ударенный. Да, ему говорили: это выглядит пугающе – то, как он безошибочно и беспощадно смотрит в лицо. Смотрит слепым взглядом из-под повязки. Судя по шагу, боец был совсем молодым парнем.
– Тебе темно, мальчик? Так добавь себе света! Ты же видишь, здесь деревня на высоком холме прямо напротив замка? – он безошибочно указал рукой на расчищенную от леса плоскую вершину, на которой стояли несколько хат. Ответом на это был дружный удивленный вздох. – Подожгите ее и сражайтесь при свете огня…
Ризмберк, замок на горе, пал через четыре часа, когда к пеклу пожара начала примешиваться предутренняя прохлада. Судя по всему, начинало светать. Сзади было тихо: надо думать, деревня на холме сгорела полностью.
– Пленные? – он обернулся к бойцам, подходящим от замка.
– Да, отец. В деревне перебиты все, до кого добрались, – трупы побросали в тот колодец, где были утоплены наши. В замке… Швиховский убит при штурме, зато в подвале прятались монахи!
Да, шарканье подошв сандалий и эти гнусные перешептывания с обрывками убогих латинских молитв не перепутаешь ни с чем.
– Человек двадцать, верно? – он усмехнулся. – А в колодце уже нет места?.. Но, наверно, в округе сыщется хоть одно хорошее дерево?
– Да, прямо на вершине горы есть высокий дуб. Самую малость обгорел при пожаре, но еще крепок, – видимо, его корни питаются колодезной водой.
– Так развесьте проклятых святош на его ветвях, дети мои, – это должно вернуть здоровье славному дубу. Да смотрите, развесьте повыше: их должно быть как следует видно с дороги. Потом можете обыскать замок сверху донизу и поджечь все, что не унесете с собой.