– Ну, ц-ц-ц, – он цыкнул мне, как собаке, скакнул снова, по ходу погладив мое плечо.
– Баааать! – заорала я в надежде, что услышат.
Тишина в ответ, только Белый забрехал на цепи, но быстро унялся.
– Да не ори! – усмехнулся Губертек. – Батька твой из моих рук кружку берет. Сказал, просватает тебя мне. Ну чего ты? Я добрый. Год-другой – и под венец поведу, а кому ты еще понадобишься, а?.. Будешь в замке жить-поживать, я с лошадками, ты при метле… Ну, суженая, грошик мой медный? Дай-ка платочек тебе повяжу…
Он шагнул ко мне уже увереннее, протянул руки… Я не оплошала: не просто плеснула водой – швырнула ведро ему навстречу. Парень отклонился назад, но деревянное ведро все равно стукнуло ему в грудь, заливая водой кушак и все, что ниже.
– Шшшш, ясочка, – Губертек зашипел от злости. – Досадно вышло, но ничего…
Он прыгнул ко мне, одновременно я лягнула ногой, метя ему промеж ног. Попала вскользь, – в следующий миг парень облапил меня руками, и мы оба, не удержавшись на ногах, упали на лед в шаге от родника.
– Вот так, милочка, – прошептал цыган, прижимая меня лицом к снегу, шаря ладонями по ногам и животу. – Всю охоту ты мне остудила, а потом и отбила… Но ничего, дай срок, все сладим. Люба ты мне, как увидел, – так и пропал. С любовью не шутят, – и ты не шути.
Он поднялся на колени, потом на ноги. Отряхнулся, протянул мне руку:
– Вставай, Цветочек. До дому провожу, батьке твоему поклонюсь… Не утерпел, скажу. Батька твой мне поверит, а там и разговорчики пойдут. Ох и хороша…
Губертек нежно улыбнулся, – будто не сам швырял меня наземь, возил лицом по льду.
– Не подходи! – я вскочила на ноги.
Надо думать, смотрелась я и вправду неладно: расцарапанный о лед нос, растрепанные косы, мокрая одежа, – с него натекло.
– Ну не хошь – как хошь, – он продолжал улыбаться: белые зубы под полными алыми губами, ласковый искристый взгляд, ямочки на щеках, тень начинающихся усиков над верхней губой – так, пушок, но уже признак мужества. – Волоком не поволоку: либо добром, либо сама ступай. Ну, любушка моя? Другой раз прошу, больше не стану.
– Пошшшел ты… – я сжала кулаки, готовая биться, если придется, – то и насмерть.
– Шшшш, мяяяу! – передразнил Губертек. – Ну значит бывай, кошечка моя ласковая.
Парень развернулся и нога за ногу, как в танце, только что не насвистывая, побрел вверх по тропинке.
Я проводила его взглядом (а ну как вернется?), потом снова наклонилась над родником, набрала ведро. Подобрала оброненный им платок, в сердцах скомкала, швырнула в ручей… В этот-то миг меня и накрыло тенью. Пока было страшно, – я даже мороза не чуяла, а тут навалилось все разом – и холод, и боль в отшибленном при падении плече и ссаженном носу, и злая обида.
Я поставила ведро на лед, опустилась рядом, уткнулась в свои колени и горько разрыдалась.
------
*Прагматическая санкция (см. ниже) не была признана Баварией, наследник престола которой был женат на дочери покойного старшего брата императора Карла VI.
**Прагматическая санкция, закон о престолонаследии, принятый императором Священной Римской Империи Карлом VI ввиду отсутствия у него самого и его умершего старшего брата сыновей, в связи с чем наследственные земли Габсбургов переходили к его дочерям (и это шло вразрез с принятым в Европе древним салическим законом).
***слова, приписываемые Елизавете Стюарт, супруге курфюрста Фридриха V Пфальцского. Считается, что жена уговорила его принять корону Богемии, что стало одной из причин обострения конфликта, приведшего к Тридцатилетней войне.
Глава 39. ПОРЧА
Мороз стоял знатный, потому он не пожалел, что отправился пешком. На самом деле, попросту не хотел выглядеть глупо: нашелся тоже, принц на коне, с красными сапожками под мышкой… Дорога, на сей раз похожая на длинный белый рушник, вела мимо полей, дальше был перелесок, выступающий углом, потом лес, несколько хат, прогалина, с которой начиналась тропа вниз, к лесному ключу, еще немного – и «ведьмина хибара» за кривым плетнем. Он уже видел дымок над крышей, слышал стук топора во дворе...