– Держись рядом, Циннабар, – молодой граф хлопнул по ноге, пес послушно побежал рядышком: не хватало, чтоб он снова прогневал лютого деревенского кобеля, пытаясь подружиться.
Было удивительно пусто – ни души; каждый удар железа о дерево словно выстрел разносился в гулком стылом воздухе, лишь подчеркивая окружающую тишину… Тишину? Нет! Снизу, от леса и тропинки доносились звуки. Точнее, тихие всхлипы – жалобные, одинокие: тот, кто плакал, был уверен, что никто их не слышит, и никто не придет… Та, что плакала!
Он сбежал по тропинке, едва не оскользнувшись на льду. Лесной ключ, высокие ели, и на фоне леса – комочек у ручья: маленький, беззащитный, в ветхой бурой одежке и пестром платке. Она свернулась так, что стала чуть не вровень со стоящими рядом на льду ведрами, лишь рыжая коса свисала наземь и плечи чуть вздрагивали.
Циннабар успел первым: заскулил, бросился лизать ей лицо, – надо думать, ему было солоно, а то и горько от ее слез… Юноша подбежал следом. В следующий миг она была в его руках: накрепко прижата к груди, укутана полой мехового плаща, – почти как тогда. Холодная, мокрая, – но на сей раз не бесчувственная, а трясущаяся от рыданий.
– Что ты, маленькая? Что с тобой?!
Он видел заплаканные глаза, бледное с красными щеками лицо, расцарапанный нос… Девочка вертела головой, уходя от его взгляда, и плакала, не переставая… Упала в воду? С кем-то разругалась или подралась? Скорее второе: на ней был словно отпечаток чужой злой воли.
– Что случилось? Кто обидел, скажи, кто? Любого прибью!.. – уронив на снег дурацкие сапожки, граф гладил ее по голове. – Все позади, маленькая, все будет хорошо… Я тебя не оставлю, нет, больше не оставлю… Заберу в замок, будешь жить-поживать…
– Нет! – она выкрикнула это, словно выдохнула со всхлипом, отчаянно глядя на него. – Я не пойду ни в какой замок! А что случилось… Ничего не случилось, вот так!
Она злым резким движением вытерла рукавом слезы, шмыгнула носом. Покосилась на лежащие у ее ног сапожки – и снова расплакалась.
Юноша озирался по сторонам, пытаясь понять, что произошло. Черт возьми, будь Циннабар не дружелюбным балбесом, готовым любить весь мир, а хоть немного охотничьим или сторожевым, – можно было бы отправить его по следу… Тропа в горку, к селу – утоптанная, обледенелая, следов не разобрать. Наледь у ручья: возможно, здесь пролили воду, потому что одежда у сестренки была чуть влажной… Не в ключ же она упала, в самом деле? Тогда была бы мокрой насквозь. Ручей, берущий начало от родника, невозмутимо журчал под навесом из намерзших по берегам причудливых льдин, чуть поодаль, на границе чащи, зацепившись за тростинки, краснела какая-то яркая тряпка, похожая на платок... Ладно, все потом!
– Пойдем в дом, ты совсем замерзла, – он попытался вскинуть сестренку на руки.
Она вырвалась, схватила свои ведра, – одно лишь качнулось, похоже, успев приморозиться к мокрой наледи. Граф шагнул к ней, поднял примерзшее ведро, забрал второе… Девочка стояла рядом, буравя его синим, как небо, взглядом. Больше не плакала.
– Возьми… возьми сапожки, – смущенно вымолвил он, кивнув на свой валяющийся на снегу подарок. – Пожалуйста.
Видимо, они выглядели той еще парочкой: растрепанная, вся в снегу, девчонка с битым носом и красными сапожками в руках, и молодой господин, несущий ведра с водой. Что могли подумать, – и, вероятно, подумали, – ему рассказали уже потом… Господи, да чтобы измыслить такую гнусность, надо, наверно, много времени и особый склад ума!
Залаял пес на цепи («Стоять, Циннабар!», – едва успел скомандовать граф), отец девочки (или не отец, просто муж ее матери?), что колол дрова на чурбаке у входа в жилище, низко поклонился, не забыв при этом ухмыльнуться, и распахнул перед ними дверь… Поравнявшись с мужиком, молодой барин уловил отчетливый запах перегара от дешевой выпивки. В хате мать девочки уставилась на него и дочь с суеверным ужасом…
Он поставил ведра у входа, взял сестренку за руки – холодные, как две льдинки.
– Никуда не ходи одна, слышишь? – он смотрел ей в глаза, понимая почти полную безнадежность просьбы. – Только с братьями, или бери с собой пса… Я вернусь за тобой.
– Нет! – она помотала головой. Впрочем, он уже знал, что делать.
Бабку-колдунью граф встретил, выходя со двора. Старая Магда, прямая и строгая, в буром шерстяном платке, слегка поклонилась, сверля молодого барина взглядом внимательных рыже-коричневых глаз. Она явно о чем-то догадывалась. О чем же?