– Одна беда ей от вас, барин, – с непонятным выражением произнесла ведьма: не то упрекнула его, не то усмехнулась. – Ступайте уже.
Она прошла мимо; обернувшись, юноша увидел, как закрылась дверь за ее спиной.
Тревога не унималась, хотя он знал: бабушка – единственный человек, кому полностью доверяет это дитя. Ведьма бережет внучку-наследницу как зеницу ока, но от всего не уберечь: скоро придет весна, а с нею и множество поводов покинуть жилище. Уговорить девочку жить в замке, убедив отца признать ее дочерью? Если старый граф отдаст приказ, родня маленькой крестьянки не посмеет ослушаться… Все так, только невозможно против воли запереть ее в клетке, даже в золотой. Узнать, что именно случилось там, у ручья, устроить страшную кару тому, кто посмел поднять на нее руку?
«Я пустил кровь рекой у проклятой церкви, в кровавых потоках смыв твое и мое бесчестие»*, – всплыло со дна памяти. Господи, да в чести ли дело?!
***
– Ну, бедовая? – бабка вошла в хату, оглядела меня, так и сидящую на лавке в платке, и неожиданно улыбнулась. – Гляжу, привязала кого?
– Убью его! – вскинулась я. В теплой хате я маленько оттаяла, а в оттаявшей душе ожила уже не печаль, а злость. – Змея, цыгана проклятого! Порчу наведу, – пусть сдохнет! Он и батьку подпоил, и времечко выбрал…
– Цыганчик, говоришь? – бабка недобро усмехнулась. – Значит, и у него ты на сердце. Что тебе порча? Потом сама же и пожалеешь парнишку красивого. Пугни его хорошенько, чтоб смирным был, и прочие чтоб знали, а там уж, как вырастешь, – выбирай любого...
– Мне этаких и даром не надо! – я замотала головой, вспоминая случившееся.
Навалившееся тело – сильнее меня, не отбиться. Руки, шарящие по коже, как мокрицы…
– Этаких не надо, а других не бывает, – бабка Магда пожала плечами, – все они на один лад. Ласково поют, а потом, вишь, и сплясать с тобой норовят. Всяк говорит, что любит, – а любят-то они все себя да сласть свою. Но и на сласть такого купить, чтоб ходил, как конь в поводу, – дело ладное. Вон хоть Ленку свою спроси, как головы кружить. Ты ведьма…
Я не дослушала – выбежала из хаты и понеслась обратно к ключу. Вернется Губеретек? Пускай, черт с ним! Брошусь, зубами загрызу, – мне сейчас черт не брат.
Вот так. Бабка Магда радовалась, что я ладная да сильная, – а что в том радости? Скоро я сделаюсь большой девицей, ведьмой, которая влечет к себе, даже если не ворожит. Влечет – всех. Молодой барин гладил по голове, утешал, до того – учил читать, бродил со мной по лесам, звал сестренкой… А ведь нигде на сказано, что я вправду сестра ему, – так, в селе болтают. Что если он больше не захочет быть мне другом? Или пуще того – влюбится, как Губертек, – и тоже будет швырять о лед, обнимать, звать ясочкой и медным грошиком… да хоть бы и золотым дукатом?! Вон, уже и сапожки подарил…
Ключ, ручей, причудливые наледи по берегам, сугробы на краю леса – и проклятый подарок, зацепившийся за обледеневший тростник. Я зацепила платок палкой. Выжала воду, встряхнула, связала на три узла. Потом, разозлившись, вцепилась зубами в край, надорвала кромку, тем же манером порвала с обеих сторон на пяток узких ленточек, завязала узел на каждой… Будь проклят; в лесу мальцом не сдох, – так сдохни теперь! Пусть тебя лихоманка заберет, а вороны кости растащат!.. Платок был противным на вкус и пах Губертеком: его наглой рожей, улыбкой и шарящими руками. Нет, я не оставлю эту паршивую тряпку ни у ключа, ни в нашем дворе на колу, – отнесу подальше, зарою на перекрестке! Сжимая платок в руках, я взбежала по тропке вверх и помчалась по дороге вдоль поля и дальше в лес. Вдали выли волки… Войте-войте, злодею на погибель!..
Когда я добрела (долго бежать не вышло) до дальнего перекрестка ближе к спорному лугу, который косили то наши, то монастырские, уже смеркалось: зимой это рано, день ведь едва повернул на прирост. Ногой разрыла снег на самой середке, где дороги сходились, чтобы снова разбежаться по сторонам, бросила в ямку измочаленный платок... Нет, неладно! Я принялась рыть слежалый снег пальцами, ногтями – поглубже, до самой смерзшейся земли, чтоб залог порчи по весне затянуло в талую грязь, чтоб и солнышко не глядело на заговорные узлы… Вот пусть он и сдохнет весной, никто на меня и не скажет! Я закопала платок, закидала снегом, попрыгала сверху, утаптывая. Вот так: я сбиваю равновесие, творю черное колдовство – сама по себе, значит и грех этот только мой... и пусть!