– Довольно! – похоже у всякого терпения имелись пределы.
Граф Христиан треснул о стол кулаком так, что письменный прибор подскочил, а чернильница опрокинулась на бок, выплеснув на ореховое дерево столешницы добрую порцию беспросветной мглы. Он поднялся из-за стола – высокий, могучий, величественный, с прямой, несмотря на прожитые годы и страдания, спиной – идеальной выправкой аристократа и офицера Империи. Ледник его голубых глаз отразил вулканическое пламя, что впервые за полвека прорвалось из недр. Похоже, только что его сын сделал невозможное – поколебал эту скалу не хуже сдвига тектонических плит. Какой ад сейчас творился в душе хозяина замка, можно было лишь догадываться.
Молодой граф впервые увидел отца… да, разъяренным. Однако, дерзость и отвага юнцов не зря считается одной из самых безрассудных и неукротимых стихий в мире, а потому он лишь упер кулаки в бока и посмотрел с вызовом. Впрочем, граф Христиан быстро взял себя в руки, вероятно, здраво рассудив, что обнаглевший юнец – явно не та сила, которая может вывести его из равновесия.
– Слушай меня внимательно, Альберт, потому что дважды повторять я не стану, – твердо произнес он. – Тебе следует зарубить на носу, что твоя мать была второй – и последней – дамой, вошедшей в мою жизнь... и задержавшейся в ней навсегда. Тот, кто имел честь и счастье быть супругом Ванды фон Прахалиц, никогда не посмотрит на другую женщину, – потому что ни одна не сравнится…
– О, так значит в деревне у меня есть не сестра, а еще одна кузина? – перебил его сын.
Похоже, бедолага барон Фридрих тоже невольно попал «под раздачу».
– Нет, – твердо произнес старый граф, затем поправил себя: – А если и есть, то не в деревне. Так или иначе, я не намерен вести беседу в подобном тоне. Прошу вас покинуть мой кабинет, сын мой… И не возвращайся, не проветрив голову от деревенских сплетен!
Молодой граф опустил сжатые кулаки, шумно выдохнул через нос, коротко поклонился и вышел в коридор. Да, он готовился к тяжелому разговору и теперь понимал, что сам все испортил. Юноша по-прежнему пребывал в ярости, но при всем при этом… В глубине его сердца, среди мглы отчаяния, словно начал пробиваться светлый родник. Просто немного знания: о том, что его отец не бесчестен, что ему незачем просить прощения у души матери, и еще… «Она мне не сестра, – думал молодой граф, Бог весть к кому обращаясь. – Не сестра, слышите?!»
Он и сам не понимал, отчего этот факт, вопреки всякой логике, так радует его сердце.
-------
*Жорж Санд, «Консуэло», глава 43.
Глава 40. КАРТЫ НЕ СОВРУТ
– Выпей, зятюшка, – бабка Магда протянула моему отцу кружку с горячим отваром.
При этих ее словах я словно очнулась. За окном была темень, свечка горела на столе, семейство сидело за столом: надо думать, братья с топорами и санями вернулись, пока я ворожила на перекрестке. Как я шла назад? Что случилось после того, как всадница-вихрь скрылась из виду? Память была словно стерта тряпкой: остались лишь малые капельки. Я помнила: в лесу выли волки, а над трубой хаты, когда я вышла из лесу, теплым прямым столбиком поднимался дымок – прямо к выстывшему до хрустальной прозрачности темному небу, что успело очиститься от туч и теперь кололо глаза морозными иголочками звезд. Молодой барин говорил: там, в небе, всегда лютый холод. Теперь я в это верила.
– Пей-пей, коли жизнь дорога, – приговаривала меж тем бабка. – Сынов ты мне троих привел, есть кому работать, и вот на что ты теперь, а? Мария овдовеет – только обрадуется.
Мать замычала: нет, мол, не обрадуюсь; бабка глянула вроде бы весело, – но мычание застряло у матери в горле. Батька, нахмурившись, протянул руку к кружке – и сразу отдернул, как обжегшись. Вздохнул, перекрестился на иконы, взял кружку двумя руками и осушил залпом. Мать глядела со страхом, братья отводили глаза, бабка улыбалась.