Подошла девочка-подросток в таком же пестром наряде, как у всех здесь, с поклоном (мониста на ее шее зазвенели почище колокольчиков) поставила перед Сватой деревянный поднос с какими-то кусками и большую чашку с кислым молоком. Свата поблагодарила по-своему.
– Угощайтесь, дети мои, – старая цыганка кивнула нам. – Вы мне нравитесь, а раз я сказала, – никто из наших вас не тронет, даже если рядом не будет меня. Таких как ты, девочка, немного во всех мирах. Где-то больше, тогда мир делается непредсказуемым и может неожиданно упасть. Где-то совсем нет, тогда в мире порядок и благолепие – до ближайшего поворота. А вот таких, как ты, молодой господин, почти нет. Я знала двоих, и оба закончили плохо: один стал правителем и погубил свой мир, другой погиб сам. Если будешь рваться вверх, – ты станешь настолько могущественным, что сможешь менять мир одним движением мысли. Но мир не хочет меняться, он будет чинить преграды на каждом шагу, ранить и даже пытаться убить, а потому тебе надо двигаться медленно и с оглядкой.
Она взяла чашку в обе руки, изрядно отхлебнула, протянула молодому графу. Тот не стал отказываться: благодарно кивнув цыганке, тем же манером отхлебнул с краю и протянул чашку мне. Я отпила глоточек. Это и в самом деле было кислое молоко, приправленное мелко порубленными травами, – но чуть пенящееся и пьяное, словно крепкое пиво: с голоду меня сразу слегка повело.
– Я хочу погадать вам обоим, – Свата приняла у меня чашку, отставила ее и начала тасовать колоду. – Я вижу, что с этой минуты вы связаны с нами тонкой ниточкой: как знать, может, мы будем встречать вас и дальше. Может, однажды вы даже покажете нам дорогу, когда меня не будет в таборе. Я не вечна, милые мои, а никто из нас больше не может открывать пути. Кровь у Рупа сильнее моей: ни один из детей не пошел в меня, а о племянниках и говорить нечего. Они даже смотрят не так: видят лишь поверхность, потому мой Шандор и попытался на вас напасть.
Тщательно смешав карты, она снова отхлебнула из чаши, протянула ее нам.
– Пейте, дети. Гадание будет долгим, а чтобы оно было полным, – надо, чтоб голова у вас слегка пошла кругом.
Цыганка достала из-за пояса трубку с длинным мундштуком, набила из маленького мешочка, подожгла и с наслаждением затянулась, выпустив сизое колечко дыма в воздух над нашими головами.
– Сначала тебе, высокий господин, – Свата протянула колоду графу, тот неуверенно коснулся ее пальцами. – Снимай смелее, вот так. И выпей, выпей еще немножко. А ты отойди пока, моя золотая: серьезное гадание не терпит третьего или третью.
Я послушно поднялась и отошла за пределы стоянки, к краю леса.
Цыганская семья занималась своими делами, не обращая внимания на нас и Свату. Старый Руп вместе с одним из парней сняли большой котел с костра и отнесли к середине поляны, мужики потянулись туда с ложками в руках. Девушки-близнецы, говорунья и молчунья, – видимо, те самые раздвоившиеся Лали и Шафранка, – успели доварить и остудить свое зелье, а теперь с помощью маленькой стеклянной воронки разливали его по разноцветным чудной формы бутылочкам: говорунья, что-то нашептывая, кидала на дно каждой засушенный цветочек из мешка, молчунья наливала из котелка и закрывала пробкой. Поодаль мальчик чуть старше меня щеткой чистил бока одной из лошадей – тонконогой, светло-серой в яблоках, на лбу которой красовался длинный витой рог. Его, видимо, сестра стояла у кибитки, лузгая семечки, а на плече у нее сидела диковинная птица – пестрая, красно-синяя, размером с ворона, но с длинным, в локоть, хвостом и, самое удивительное, с двумя головами. Время от времени девчонка, не глядя, протягивала руку с зернышком, и крепкий клюв, – то один, то другой, – осторожно брал пищу из ее пальцев.
Свата, не забывая выпускать колечки дыма, склонилась над картами, разложенными кругом на куске полотна и что-то показывала в них молодому графу, тот хмурился. Я отвернулась. Через полчаса (мужики уже успели поесть и разойтись, теперь котел окружили весело переговаривающиеся цыганки, многие с детьми на руках) она собрала колоду и поманила меня рукой.